– Ты ж пойми, ротмистр, – заговорил человек, и голос его показался знакомым до скрежета в зубах, вот только принадлежал он не Кожеедову, а кому-то другому, – ну не мог я в своих-то стрелять. Это ж товарищи наши. Я и сам из рабочих ведь. Отец на заводе пахал всю жизнь, брат пашет. И как я руку-то подниму? Нет, не могу и всё, хоть режь, хоть вешай.
– Ты-то как здесь оказался, Синичкин? – удивился Аркадий.
– Дык сам не уразумею. Видать, мучить вас послали. Совесть, значит, я ваша.
– Какая, к чёртовой матери, совесть? Ты чего несёшь? Тебя расстрелять завтра должны, как изменника.
– Да вот такая и совесть. Совесть у каждого своя. И от неё не убежишь.
Аркадий пожал плечами:
– Моя совесть чиста. Я служу императору и Отчизне, а всяких предателей и революционеров ловил и буду ловить, и отправлять на суд, ибо вы есть враги для моей Родины, для моего императора, которому я присягнул, и для Господа Бога моего. Вы только рушите всё, вас истреблять надо, как собак бешеных!
Синичкин рассмеялся тихо и добродушно:
– Ты, ротмистр, всё своими формулами вероисповедальными прикрываешься, а ведь себя не обманешь. Ой, не обманешь, ваше высокоблагородие! Ты-то думаешь, что насквозь людей видишь, мысли их читаешь, а ведь, может, и читаешь, а себя самого не видишь, не знаешь того, что в душе твоей творится. Вот и мелешь, мол, государь император, Господь Бог… Но не такой ты человек, ротмистр – совестливый ты в душе, добрый. Семью вон поехал спасать, наплевав на генералов своих. Императоры ваши, генералы, приказы – преходящее это.
– Ох, договоришься ты у меня, Синичкин.
– Договорюсь, ещё как договорюсь, – сказал унтер, да так что Аркадия дрожь проняла до самой глубины души: ведь понял он в этот миг, что не человек перед ним стоял. А кто это такой был – разум не мог постичь сей тайны.
А Синичкин снова тихо засмеялся, сделал шаг назад и пропал из виду. Аркадий долго вглядывался во мрак, но Синичкина тут больше не было. Вот только в руинах по-прежнему кто-то бродил, наблюдая из темноты. Аркадий попятился к машине, залез в салон, повернул ключ зажигания. Двигатель затарахтел.
– Что случилось? – Вацуев встрепенулся.
– Там кто-то есть, – выдавил Аркадий.
Свет фар уже бил во тьму, высвечивая кусок кирпичной стены и груду раскрошенного бетона с железными лохмотьями арматуры. Среди руин стоял человек. Самый обычный, на первый взгляд, ничем не примечательный.
– Что за ерунда, – прошептал Вацуев, доставая пистолет, – кто это?
Приглядевшись, Аркадий рассмотрел лицо незнакомца – то было лицо скорее покойника, нежели живого человека: щёки втянуты, бледная кожа покрыта струпьями, а вместо глаз – два огромных, выпученных бельма.
– Господь всемогущий… Пресвятая Богородица… Святые угодники… Спаси и помилуй мя грешного, – затараторил испуганный управляющий на заднем сиденье.
А странный незнакомец некоторое время таращился своими бельмами на людей в машине, а потом развернулся и медленно поковылял во тьму.
– Что за твари тут обитают, – капитан Вацуев нервно сжимал рукоятку пистолета.
Никто не ответил. И только управляющий срывающимся голосом лепетал о том, что надо убираться прочь подобру-поздорову, и с ним было сложно не согласиться.
А снег – чистый и непорочный – метался в порывах ветра в своём стремительном, холодном вальсе.
В бронетранспортёре воняло солярой и выхлопами. Надрывно рычал двигатель, гремели траки гусениц. Павел и ещё девять человек сидели на скамейках вдоль бортов десантного отделения. Было тесно. Павел до сих пор ощущал тошноту после вчерашнего взрыва, да и голова жутко болела, не давая ни на чём сосредоточиться. Он сидел, прислонившись к стенке, и смотрел на небо, которое кучерявилось наверху пепельными ошмётками. Висело низко: казалось, ещё чуть-чуть, и оно рухнет людям на головы. Впереди за пулемётом расположилась Ерофеевна. Пол под её креслом был усеян стреляные гильзы; они катались, сталкивались друг с другом, подпрыгивали от тряски.
Очередное безрадостное утро настигло этот мир. Колонна бронетехники входила в город. И снова неизвестность ждала бойцов народной армии – неизвестность, которая за последние два дня уже набила всем оскомину. Никто точно не знал, что творится в городе, люди надеялись на лучшее, но готовились к очередным неприятностям.
Штурм заброшенного посёлка, в котором засела миномётная батарея, дался тяжело, кровью многих убитых и раненых. А какие потери несли те, кто всё ещё продолжал зачищать полуразрушенные вражеские ДОТы, сложно было даже представить.
Вчера днём несколько подразделений прорвалось через линию фронта и соединились с шестой ротой в Старых Липках. Вначале подтянулась «двушка» с остатками пятой роты, а потом – два «ящика» и пушечный колёсный броневик. Среди новоприбывших нашлись миномётчики, которые принялись организовывать работу захваченных орудий. А из штаба поступил приказ продолжать наступление, и ранним утром следующего дня бойцы при поддержке бронетехники выдвинулись в путь. Вначале пошёл разведывательный отряд, потом – все остальные.
