– Да, брат, не умеешь ты стратегически мыслить. Понимаешь, в чём проблема. Я бы, может, и рад был сидеть на жопе ровно и ни на кого войной не ходить, но оказались мы в щекотливом положении. Ничьи земли ведь не будут вечно ничьими. Почти сорок лет прошло, государства поднимаются после удара, набираются сил. Ещё год-два-три, и территория к югу отсюда либо окажется под пятой турецкого султана, который сейчас активно расширяет границы, либо под чеченским имамом, что везде свой шариат хочет насадить, или под императором, который, наконец, дотянет свои лапы до прежних земель империи. Так перед кем пресмыкаться хочешь? Выбирай, Матвей. Я тебя принуждать не хочу. Но лично меня такая перспектива не устраивает. И никто из наших не желает такой судьбы. Натерпелись в своё время. А потому приходится брать инициативу в свои руки, действовать решительно, наносить упреждающий удар. Выбор прост: или обратно к императору на каторгу, или – за народной властью в светлое будущее. Так куда хочешь?
От разговора этого у Матвея на душе стало очень тяжело. Будущее сгущалось безрадостным мраком. Тень имперской армии нависала над городом. Будут бомбить – весть эта порождала отчаяние и внутреннее опустошение. Нет, война не закончилась ни для Виктора, ни для Матвея. Наоборот, она только начиналась. Самое страшное было впереди, и Матвей ощущал себя сломанной тростинкой под неумолимым сапогом судьбы.
– Ты же знаешь, мне некуда податься, – произнёс он тихо. – Я не вояка. Я боюсь. Я просто обычный рабочий.
– Все мы боимся, – сказал Виктор. – Нормально это. Я вообще сельским хозяйством мечтал заниматься, на поле своём работать – ты же знаешь. Во только сопли распускать мы с тобой не имеем права. На меня народ надеется. Нельзя давать слабину. Ты с какой ротой пришёл?
***
Павел очнулся. Гул человеческих голосов наполняли уши, душный лекарственный запах, смешанный с вонью немытых тел бил в нос. На секунду Павлу показалось, что он вернулся на двадцать лет назад в тот полевой госпиталь, в который его доставили, вытащив с поля боя.
Он лежал в тесном неосвещённом коридоре на каком-то матрасе. Вокруг – другие раненые, кто на кроватях, кто на полу. Бредили, ворочались, разговаривали. Из приоткрытой двери пробивался лучик электрического света. За стеной кто-то плакал, кто-то вопил от боли, кто-то звал на помощь, а в одной из палат, словно назло всем страданиям, звучал дружный хохот какой-то компании. Мимо пробежали две медсестры в белых окровавленных халатах. Им навстречу – врач. Медперсонал суетился. Из холла доносилась ругань.
– Да куда прёшь-то! Мест нет! – громко возмущалась женщина. – Все в третий! В третий корпус! Нет хирурга, занят… А я что могу сделать? Друг на друга их что ли складывать?
Приподнявшись, Павел осмотрел себя. Вроде, цел. Пальто свёрнуто под головой, на голове повязка. Одежда на месте, даже ботинки не сняли, а вот кобуры не было. «Спёрли, гады», – подумал первым делом. Голова болела несильно, тошнота пропала. Слабость вот только навалилась, хотелось есть. Стал вспоминать вчерашние события. Случившееся казалось невразумительным бредом. Что произошло наяву, а что во сне, Павел не понимал – всё смешалось в куче беспорядочных образов. Вот он зашёл в церковь, там священник проповедовал. А потом что? Какие-то демоны, огонь… Не, это, похоже, приснилось… «Так. Сколько сейчас времени? Сколько я провалялся? Где я? Что тут вообще происходит?»
Павел встал, накинул пальто.
– Что, всё? – прохрипел с соседней кровати человек с забинтованным лицом. – Домой?
– Да, а чего лежать-то?
– Ну давай, удачи. А я вот поваляюсь ещё чутка.
Количество раненых поражало. Больница буквально ломилась от народа. В холле, освещённом тусклым светом высоких окон, было не протолкнуться. Тут тоже располагались раненые – те, которые полегче. Они оккупировали все лавки, стулья и три кровати, которые сюда кто-то вытащил. Болтали, как ни в чём не бывало. Кого-то перевязывали прямо здесь же. Медсестра ругалась с двумя мужиками, державшими третьего на носилках.
– Говорю, в третий корпус! – орала она.
– Так там тоже мест нет! – возражали ей.
– А я что сделаю?
В суете на Павла никто даже внимания не обратил. Он вышел на улицу и оказался на небольшом каменном крыльце, на ступенях которого сидел мужичок в роговых очках и смолил самокрутку.
Перед взглядом Павла раскинулась больничная территория. Тут было не менее шумно и суматошно, чем в здании. Все куда-то бежали, тащили носилки с людьми или без. Между корпусами развернулась палатка полевого госпиталя. А у палатки… Павел поморщился: возле входа лежала окровавленная куча ампутированных конечностей.
– Здорова, товарищ, – окликнул сидящий на ступенях мужичок. – Поправился что ли уже?
– Типа того, – сказал Павел. – Контузило немного, сознание потерял. Ерунда, одним словом.
– И у меня ерунда, – мужчина показал забинтованную руку. – Пуля. Болит, только, зараза! В первый день подбили. У машзавода. Троих ребят из моей бригады положили, суки жандармские. Ты-то сам откуда? Союз?
– Ага, с ними.
– Слухай, а чего там творится-то? Есть успехи?
