– Да уж, – Павел задумался. – Ну а что делать? Всякое бывает. Ну психанул, да. И что? Жалко? А кого не жалко? Война же, ебись она в рот. Мы, вон, с Хомутом троих в ДЗОТе положили, в упор расстреляли. Я когда подполз, разговор слышал: один рассказывал своим, что дембельнутся скоро должен. А мы их всех завалили. Ну а куда деваться? Такое вот дерьмо.
– То другое. А может, ты и прав. Знаешь, был бы верующим, как ты, точно сходил бы исповедовался. Тяжело на душе, тянет что-то. Сорвался. После того, как танк сожгли. А потом минами нас закидали, а ещё Федьку с тем сержантом подорвали ракетой из кустов. И ведь кто? Вот эти вот сопляки! Сколько наших товарищей ухайдохали! Пиздец, настоящий пиздец! И ведь, сам понимаю, они и не виноваты, с одной стороны. Приказали же им офицеры ихние. А с другой – всё равно злость берёт.
– Ладно, Жека, – Павел поднялся со стула. – Ни в чём ты не виноват. Так что хорош себе мозг ебать. А если и виноват, то в той же степени, что и я, и остальные пацаны, и те ребята, которых мы в плен взяли. Всем мы не без греха, все в этом дерьме замараны. А ты боевой офицер, так что соберись.
– Да какой офицер? Это ты, может, и офицер, а я так – два года в части траву красил, да снег на плацу ковырял ломом. Войны-то до сегодняшнего дня и не видел, считай.
– Не ты первый, каждый через такое проходит. Тут главное, не зассать. А ты не зассал, вроде. Нормально держался. Командовать – опыт нужен, как и во всяком деле. А он, как известно, со временем приходит. Так что прекращай самокопанием заниматься. Раз уж взялся, так чего на попятную идти?
– Да я-то чо? Я ни чо. Сам понимаю – не дурак.
С улицы донеслись голоса. Павел подошёл к окну. Оно было наполовину заколочено фанерой, чтоб сильно не дуло. Стекло валялось осколками на полу. За окном находился небольшой огороженный двор. В задней его части рядом с гаражами стояли пара грузовиков, в углу громоздились бетонные блоки и какая-то непонятная железная конструкция, а прямо под стенами академии толпились люди. Павел принялся наблюдать за ними. У восьмерых были связаны руки, остальные держали наготове винтовки.
– Что там такое происходит? – спросил Павел.
Жека подошёл, выглянул.
В это время связанных поставили в ряд. Напротив них выстроились люди с винтовками. Грянул залп. Где-то зазвенели остатки стекла, что ещё держались в окнах. Все восемь человек обмякли и завалились, кто-то сдавленно застонал. Один из расстрельной команды подошёл к убитым с пистолетом в руке и каждому произвёл контрольный в голову.
– За что их? – нахмурился Павел.
– Да это так… – Жека поморщился. – Уголовники местные. Утром в Преображенском какую-то банду взяли. У Молота с бандитами разговор короткий: к стенке – и дело с концом. У нас здесь что-то вроде тюрьмы теперь. Вот и свозят всех, кого не лень. Не на улице ж стрелять?
Дверь открылась, и в комнату вошёл Матвей. Был он по обыкновению своему угрюм. «Что ж вы все такие смурные сегодня?» – подивился про себя Павел.
– А, Цуркану-младший! – воскликнул Жека. – И что, как оно? Нашёл брательника?
– Нашёл, – ответил Матвей. – Поговорили. В общем, принимай в свои ряды, товарищ взводный сержант.
В оперном театре с самого утра собирался народ. Солдаты, рабочие, горожане, бойцы добровольческой армии – все, кто стремился быть в курсе последних событий – заняли места в партере, ложах, на бельэтаже и галерее. Люди толпились в проходах, в холле, на лестницах и даже на площади перед зданием. Снаружи на стенах висли динамики, через которые каждый мог слышать речь выступающих. Сегодня должен был состояться съезд партийных руководителей, и событие сие ознаменовывало установление новой власти. Позавчера вечером армия СТК взяла губернаторский дворец, а уже сегодня главы всех ключевых партий, поддержавших революцию, собирались, чтобы сделать публичное заявление.
В глазах горожан читались опасения и надежды. Рабочие жаждали перемен, мелкая буржуазия и конторские служащие хотели покоя, порядка, прекращения стрельбы и погромов. Многие были напуганы последними событиями. Хоть среди населения и зрело недовольство имперской властью, большинство не торопилось примыкать к вооружённому сопротивлению, боясь тех потрясений, который пережил город с момент начала восстания, и которые, как все были уверены, ещё не закончились. Но имелись и иные настроения. Часть фабричных рабочих намеревалась действовать решительно, они не собирались прекращать борьбу и были готовы грудью встать на защиту нового справедливого порядка. Они поднялись и смели заплесневелый покой мелких обывателей своими узловатыми, почерневшими от машинного масла руками, наводнили улицы и площади, повылезав с заводов и фабрик, словно демоны из адских глубин, они жаждали справедливость и не просто жаждали – дрались за неё.
