Однако Анита сразу же увидела Вивьен и бросилась к ней. Она налетела на Вивьен, размахивая руками и крича. Вивьен не смогла защититься. Она просто стояла и позволяла Аните бить себя снова и снова. Кто-то бросился к ним, чтобы попытаться разнять. Все, кроме Вивьен, кричали друг на друга по-итальянски. Она отчаянно хотела исчезнуть, но все, что она могла сделать, это подчиниться ярости убитой горем Аниты. Вивьен вспомнила своего собственного ребенка и совсем другие обстоятельства, при которых они тоже были разлучены. Пропасть между ее материнским поведением и поведением Аниты была настолько велика, что в этот момент Вивьен считала, что заслужила все до последнего удара.
Дверь кабинета комиссара распахнулась, и Ласситер побежал к ним по коридору. Сильным и заботливым прикосновением ему удалось оттащить Аниту в сторону, а затем заключить ее в крепкие объятия. Он начал гладить ее по волосам и что-то настойчиво шептать ей на ухо. Анита наконец затихла, а затем рухнула в его объятия, рыдая так неистово, как Вивьен никогда не видела, чтобы кто-нибудь плакал.
Ребенок не мог быть мертв – в этом не было никакого смысла.
Вивьен почувствовала руку комиссара на своем правом плече и повернулась к нему лицом.
– Это хорошо.
– Прошу прощения?
– Ласситер очень умный. Такой же умный, как и они. – Пожилой мужчина постучал пальцем по правому виску, затем вздохнул. – Это не закончится. Ребенка нужно спасти. Так что… будет обмен.
Вивьен с трудом переваривала его слова даже на английском, пока до нее наконец не дошло, как сильно Джон Ласситер любил приемного ребенка своей бывшей жены.
Клаудия прождала вместе с Вивьен всю ночь. Полиции было приказано высадить Ласситера в горном районе на юге Калабрии, который был непроходим для транспортных средств. На протяжении веков заложников прятали в пещерах, лесах и даже туннелях, и Ласситер должен был совершить очень долгий, одинокий переход к назначенному месту в компании офицера, который затем должен был сопроводить маленькую девочку обратно.
Ровно в полночь колокола собора Святого Петра пробили двенадцать раз, сопровождая роковую процессию.
– Двенадцать апостолов.
Вивьен свернулась калачиком на антикварном диване, который достался ей вместе со съемной квартирой. Клаудия стояла в дверях открытого балкона, вглядываясь в ночь.
– Пожалуйста, перестань винить себя.
– О чем я только думала, когда говорила что-нибудь Маргарите…
Клаудия повернулась к ней.
– Все дети там гуляли без присмотра. Ласситер мог бы сказать «нет». Она его дочь, а не твоя.
– Анита Пачелли обвиняет меня. Видит бог, я бы тоже набросилась на всех. Ты же знаешь мой характер.
– Я знаю твой характер, Виви, но я никогда не замечала, чтобы ты была несправедливой.
И вдруг Клаудия упала на колени. На фоне дверного проема она выглядела такой же величественной и спокойной, как статуи, которыми был усеян город. Вивьен потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что дочь баптистского проповедника из далекой Алабамы молится.
Вивьен наблюдала, как Клаудия тихо и ритмично произносит слова, придавая им приглушенный ритм далекой музыки. Закончив, она встала и разгладила складки на шелковых брюках. Вивьен хотелось бы, чтобы религия настолько овладела ею, чтобы обращаться к ней в такие моменты, как этот. По крайней мере, она понимала привлекательность возможности что-то сделать, когда казалось, что вообще ничего нельзя сделать. Она сказала об этом Клаудии, и та налила им обеим еще кофе.
– Если бы это было пустяком, я бы не стала этого делать. – Она протянула Вивьен маленькую чашечку с горячим кофе и села перед ней, скрестив ноги. Ни одна из них не хотела засыпать, пока не получит известие о том, что Маргарита в безопасности, а Ласситер ушел.
– Я думаю, что-то всегда остается с нами.
– Или находит нас, когда мы больше всего нуждаемся.
– Хотела бы я, чтобы это было правдой.
Клаудия склонила голову набок.
– Ты же не имеешь в виду Иисуса.
Вивьен кивнула, но не пошевелилась, продолжая неподвижно лежать на диване.
– Я отдала своего ребенка. Ребенка Дэвида.
– Я отказалась от двух.
Вивьен в изумлении выпрямилась.
– Мне так жаль.
– Тогда нам всем очень жаль. – Вивьен впервые увидела, чтобы Клаудия выражала что-то похожее на сожаление.
– Ты знаешь, где они?
Клаудия поставила чашку с кофе на шерстяной плед рядом с собой.
– Первый из них умер. Мне было двенадцать. Второго забрала семейная пара откуда-то из Иллинойса. Врач и его жена. Это все, что я знаю. Это все, что известно остальным.
– Я никому не рассказывала об этом, кроме бабушки. Даже маме. Особенно маме. – Вивьен потерла глаза от усталости. – Она никогда меня не понимала.
– А как ей понять? – многозначительно спросила ее Клаудия. – Наши секреты – это и есть мы настоящие.
Вивьен уставилась на Клаудию. Иногда она могла быть такой отзывчивой, а иногда ее прямота граничила с жестокостью. Вивьен подтянула колени к груди.
– Я была очень зла.
– Без сомнения.
Вивьен покачала головой.
– Нет, я имею в виду, что совершила ошибку.
Клаудия потянулась, чтобы погладить Вивьен по руке.
– Ты не можешь этого знать.
