Похищение, выплата выкупа, бегство в Швейцарию и возможное аннулирование брака – эти события выскакивали одно за другим, как русские матрешки. В центре всего этого был Ватикан; невозможно было избежать тени его власти. Даже сегодня вечером, высоко на вершине холма Авентин, в саду парка Савелло, где Ласситер показывал Вивьен знаменитую замочную скважину в двери Магистральной виллы.
Заглянув в отверстие, Вивьен увидела сразу три вещи: пугающе близкий вид на купол собора Святого Петра, высокие садовые изгороди, которые идеально обрамляли кадр, и саму виллу. Магистральная вилла была экстерриториальной, как Ватикан, – как и многое другое в том, что мир называл Италией. И вилла, и Ватикан имели свои собственные границы и свои собственные законы.
Когда Вивьен прижалась глазом к замочной скважине, в маленьком овальном пространстве показался сам собор Святого Петра – иллюзия, которая была одновременно оптической и казалась слишком реальной. Но когда они с Ласситером прошли через похожую на крепостную дверь в сад, благоухающий розами, вид на базилику, казалось, уменьшился и быстро удалился, за что Вивьен была благодарна в тот момент, – в тот момент, когда Ласситер сказал ей, что, возможно, скоро станет свободным человеком.
Услышав его слова, Вивьен повернулась, чтобы внимательно изучить Ласситера, который в ответ так же пристально наблюдал за ней. На секунду она испугалась, что он может сделать предложение. Хотя они никогда не говорили о похищении, оно изменило его. Сделало более уязвимым и скромным, более склонным к общению. Эта внезапная потребность в других была одновременно тревожащей и странно привлекательной в мужчине, обычно таком независимом и уверенном в себе.
– Я все еще не понимаю, почему ты не мог просто вернуться в Штаты и оформить развод?
– Мне в любом случае будет нужно аннулирование брака в церкви, чтобы избежать тюрьмы за двоеженство, – объяснил он.
– Как так?
– Итальянцы не могут разводиться. Таким образом, ни развод, ни второй брак, независимо от того, в какой части света они заключаются, здесь никогда не будут законными.
Вивьен подумала о своей подруге Грейс, оставшейся дома, в Англии, которая несколько лет назад счастливо вышла замуж во второй раз. Вивьен не могла представить, каково это, остаться привязанной к такому ужасному и жестокому человеку, как первый муж Грейс.
– Но если ты добьешься расторжения брака и снова женишься…
– Я собираюсь жениться на всю жизнь.
– Я не знаю, разумно ли вообще подчеркивать невозможность развода с тобой, Джон.
Он рассмеялся и притянул ее к себе.
– И ты никогда не планируешь возвращаться домой?
– Теперь это мой дом. Я гражданин. И конечно, я всегда должен быть рядом с Маргаритой.
– Конечно. А я скучаю по дому.
– Правда? По Британии? – Он скорчил гримасу. – Отдельные краны для горячей и холодной воды, постоянный сарказм…
– Возможно, нам требуется время, чтобы вскипел котел, но когда он вскипает…
Она замолчала и многозначительно улыбнулась. Он удивленно приподнял бровь, а затем озорно улыбнулся в ответ, когда до него дошел смысл ее слов.
Квартира Ласситера находилась на том же берегу Тибра, что и парк Савелло. После двух месяцев знакомства Вивьен наконец позволила ему привести ее к себе домой. Он повел ее за руку в свою спальню, где через несколько балконных дверей открывался вид на собор Святого Петра.
– Это держит меня в узде, – пробормотал он, проводя пальцем по V-образному вырезу ее платья, а позади них, словно суровый часовой, возвышался огромный купол базилики.
– Какое разочарование, – ответила она, и он рассмеялся в последний раз, прежде чем легко поднять ее на руки и отнести на кровать.
С того самого момента на Виа Сакра, когда его руки коснулись ее, она знала, что Ласситер возьмет от нее столько, сколько сможет, и так же щедро отдаст взамен. Его прикосновения были умелыми и бесконечными, и она приветствовала тьму, которая окутывала ее. Это было знакомое, пьянящее ощущение – единственная уязвимость, которую она когда-либо позволяла себе. В постели она никогда не злилась, какой бы необузданной ни была. И она никогда, никогда не чувствовала себя под контролем. Это было прямо противоположно тому, что она чувствовала, когда писала, и именно это приводило ее в объятия сильных и уверенных в себе мужчин.
Единственным местом, где она могла забыться и остаться искренней, была постель. Она чувствовала, что ее тело отделено от нее, и на ум пришла картина Люсьена Фрейда «Курящий парень» из книжного магазина. Лицо было таким близким, но эмоционально таким далеким. Вивьен не почувствовала понимания натурщика или взгляда художника, когда смотрела на полотно. Было ли это частью замысла Фрейда? Было ли это еще одним наследием войны, этим разделением между нами самими и другими, а также между нашими телами и душами? В конце концов, как еще можно убить своего ближнего – как еще можно научиться никому не доверять: ни соседу, ни солдату, ни другу?
