– Но я бы оставила ребенка, если бы знала, что Дэвид все еще жив. Что, если именно это было необходимо, чтобы спасти его? Что, если именно это перевернуло всю нашу жизнь?
– Вивьен, это то, что делает война.
– Габриэлла, из «Лайфа», где отец ее ребенка?
Клаудия пожала плечами.
– Мы никогда об этом не говорили.
– Она растит мальчика одна?
Клаудия заколебалась.
– Может быть, здесь все проще.
– В стране католиков?
– При отсутствии разводов незаконнорожденность встречается гораздо чаще.
– Мой сын не был незаконнорожденным, – поправила Клаудию Вивьен. – Мы с Дэвидом были обручены. Мы бы поженились, если бы не война.
– К сожалению, это тонкая грань, слишком тонкая для некоторых. Виви, я знаю, что такое жертва… потеря Дэвида, чужая жизнь… Я понимаю. Вопрос в том, что ты делаешь, чтобы исправить ситуацию, возместить ущерб? Ты единственная, кто может это сделать.
Возмещение ущерба. Вивьен никогда не думала о том, чтобы попытаться что-то исправить. Она только обвиняла других в такой жизни, но никак не себя. Это подпитывало ее гнев, а гнев подпитывал ее писательский зуд – еще одну ее привычку, от которой она не хотела отказываться. На бумаге, если не в жизни, она могла контролировать происходящее – она могла отомстить – она могла написать закрытый, если не счастливый, финал.
На маленьком письменном столе зазвонил телефон. Вивьен бросилась к нему и почувствовала, как внутри у нее все сжимается от голода и всепоглощающего ужаса, пока она говорила в трубку и ждала новостей. Услышав слова комиссара на другом конце провода, она всхлипнула.
Клаудия подошла и встала рядом с ней, готовая схватить ее.
– Нет, – воскликнула Вивьен, – все в порядке, с ними обоими все в порядке.
– Что?
Вивьен кивнула и еще несколько секунд слушала, прежде чем осторожно положить трубку, затем озадаченно покачала головой.
– Они возвращаются вместе. Выкуп выплачен.
– Но как, ради всего святого?
Вивьен присела на край кровати, у нее начала болеть голова.
– Не может быть, чтобы у Аниты или Ласситера было столько денег, – растерянно произнесла Клаудия. – У правительства?
Вивьен снова покачала головой.
– Нет, они не вмешаются так быстро, даже если речь о ребенке.
– Ну, в Италии есть только один институт, обладающий большей властью, чем правительство.
У Вивьен пульсировали виски.
Джон Ласситер так и не рассказал Вивьен, что именно произошло в горах Калабрии, а она никогда не спрашивала. Весь этот опыт был настолько болезненным, но в то же время таким недолгим, что, казалось, лучше не зацикливаться на нем. Сейчас у Аниты Пачелли – печально известной ипохондрички – было несколько личных врачей, которые ухаживали за всей семьей. Вивьен была благодарна за нарциссизм, который слишком легко порождается актерской профессией: когда твое тело – это твоя работа, с каждой царапинкой в горле, с каждым приступом пульсирующей головной боли нужно справляться как можно скорее. Она была особенно рада, что Анита, как и многие актеры, признавала психотерапию, поэтому в первые дни у маленькой Маргариты было безопасное место, где она могла рассказать о пережитом испытании.
Не то чтобы она этого хотела. Никто никогда не узнает, что произошло между тремя часами дня и последними минутами перед полуночью четвертого июня. Вот тут-то Ласситер и впал в отчаяние, его обычная бравада сменилась новым чувством беспомощности и вездесущей вины. В конце концов, в тот день Маргарита была с ним и с его новой девушкой. Анита несколько раз напомнила ему об этом факте, когда она собрала ребенка и вещи на грузовике и уехала куда-то в Швейцарию.
Вивьен не могла винить Аниту за то, что она сбежала. Город быстро менялся для богатых и знаменитых. С каждой неделей уличных фотографов становилось все больше, и они становились все более агрессивными, а заезжих голливудских звезд часто преследовали вспышки многочисленных фотографов на скутерах. Были также толпы туристов, в основном американцев, в основном женского пола, которые отправились в «гранд-тур», пропитанный Голливудом. Они искали места из своих любимых фильмов, надеясь увидеть Богарта и Бэколл или Гарднер и Синатру, мечтая о летнем романе или собственных римских каникулах.
Мир становился одновременно и меньше, и нагляднее, превращаясь в охотничье угодье для папарацци, а главной добычей были известные актрисы. Самым завидным трофеем были фотографии, рассказывающие какую-то историю: Клаудия Джонс, прогуливающаяся под руку с чернокожей владелицей ночного клуба незадолго до рассвета, Анита Пачелли, с криками взбегающая по ступенькам полицейского участка, Ава Гарднер, наконец-то выглядящая немного потрепанной после того, как провела всю ночь в борделях на Виа Маргутта, в то время как угрюмый Синатра садился в свой самолет.
Как раз в тот момент, когда Пачелли бежала из Рима, произошло кое-что еще. Из Ватикана поступило сообщение о том, что спустя много лет Святой Престол наконец рассмотрит просьбу о расторжении брака между Анитой Пачелли и Джоном Ласситером.
