К этому времени отец уже успокоился, вывел ребенка вперед и всех должным образом представил. Отец, запинаясь, объяснил, что родственники его жены остались на ферме, чтобы помочь его жене с доставкой и сбором урожая, пока он был на войне. Все трое были убиты, и в этом регионе у них не осталось другой родни. К тому времени, когда несколько недель спустя Красный Крест нашел отца, медсестры назвали ребенка в честь американского солдата – «грустного мальчика», как они его называли, – который был так расстроен, расставаясь с ребенком, что медсестры никогда не забывали о нем, даже посреди всего этого хаоса.
В конце концов, ребенок не осиротел. «Это не должно казаться таким уж чудом», – подумала Вивьен, крепко сжимая руку Леви в ответ. Наверняка такое случалось и с другими семьями: долгие и мучительные поиски, неожиданные воссоединения. Об этом часто писали в газетах, особенно в первые несколько лет после войны. И все же в этом всегда было что-то удивительное. Никогда еще ничто в жизни не зависело так сильно от найденной фотографии, потерянного письма, неожиданного поворота судьбы.
Теперь жена уговаривала всех зайти с послеполуденной жары на кухню и перекусить. Здесь все было гораздо проще, чем в палаццо Тремонти, но не менее вкусно: маленькие вазочки с оливками, ломтики помидоров и сыра с листьями базилика, тарелка жареных сосисок с виноградом и луком. За простым деревянным столом, обхватив голову руками, отец признался, что его служба в армии была вынужденной и он служил правительству Муссолини. До заключения перемирия между югом Италии и союзниками в сентябре 1943 года он был врагом этого человека – «печального мальчика», – который однажды спасет его ребенка.
Лучи заходящего солнца все глубже проникали в кухню, и Вивьен поняла, что скоро им придется отправляться в долгий обратный путь в Рим. Но прежде чем они уехали, отец попросил их сделать еще один крюк.
Три могилы были расположены в стороне от дома, под сенью деревьев. На каждом надгробии была выгравирована одна и та же дата смерти. Если бы в то время проводились похороны, на них не было бы других членов семьи, которые могли бы присутствовать и скорбеть. Точно так же, как лагеря и все люди, умирающие там вместе: родители, супруги, бабушки и дедушки, дети – все ушли, и не осталось ничего и никого, кто мог бы почтить их память. По крайней мере, у этой семьи были могилы, чтобы почтить память своих близких и должным образом попрощаться с ними, каким бы слабым утешением это ни было.
Когда Вивьен и Леви возвращались в Рим, вооружившись небольшой корзинкой свежих фруктов с фермы, эмоции от этого дня не торопились их оставить, как и медленно заходящее солнце.
– Этот маленький мальчик ничего не помнит, – наконец заговорил Леви. – Не то что Маргарита.
– Помнишь Табиту из магазина – ту, что только что появилась у Пегги? После войны ее с братом усыновила самая прекрасная пара в мире. Она никогда не говорит об этом. Считается, что она ничего не помнит о своих родителях.
– Виви, я у тебя в долгу теперь.
– Вовсе нет, – улыбнулась она.
– Должно быть, это было нелегко.
– Не так тяжело, как для тебя. Именно для этого и нужны друзья.
– Да, к счастью. – Леви помолчал. – Раз уж мы заговорили об этом… Знаешь, что Кертис сделал первым делом после войны? До того, как он основал свою компанию? Военные заставили его снимать солдат в госпитале для ветеранов в Нью-Йорке. Их выздоровление, разговоры с врачами. Видит бог, они нуждались в помощи. Кадры оказалось настолько тяжелыми, что правительство закрыло материалы. Никто никогда их не видел.
– Кого они пытаются защитить?
– Кертис говорит, что все дело в мужественности – в имидже, который нужно поддерживать. И в мобилизации. В конце концов, всегда будет новая война.
Пока они ехали, солнце садилось слева от них над морем и пляжами, где когда-то молодые люди высадились на берег, чтобы спасти страну от самой себя и мир от безумия. Союз Италии с Германией, как и многое в ходе войны, никогда не имел смысла для Вивьен. Она внутренне содрогнулась от мысли о могуществе горстки людей – подлых, аморальных, порочных людей – и их способности вызывать ложного врага и необоснованный страх у целых народов. Цинизм, проявившийся здесь, был, пожалуй, самой печальной и удручающей человеческой чертой из всех: вера в то, что только мы имеем значение, мы и те немногие люди, о которых мы, в свою очередь, могли бы заботиться, и что каждый, кто не смог заставить нас заботиться о себе, был каким-то образом слаб и неадекватен, а потому заслуживал нашего презрения.
