– И все же ты что-то знал. Софи Лорен называет это неаполитанской интуицией.
Он пожал плечами, как будто ничего не мог с этим поделать.
– Я мог бы причинить ему боль из-за тебя.
Она не могла не улыбнуться его настойчивости, так похожей на ее собственную.
– Ты снова полюбишь, – мягко добавил он. – Такова твоя натура.
Но, несмотря на всю свою жажду истины, Нино понимал ее неправильно. Это было уже не в ее характере – вот в чем проблема. Она променяла любовь на страсть, и ей предстояло самой столкнуться с холодной и жестокой правдой. У нее не было идеального мужчины – и ни у кого не должно быть. Но ей следовало бы найти место для проявления лучших качеств. Должно быть место для индивидуальности, доброты и смирения, которые заставляют человека отставать от шумной и эффектной толпы, в которой его не замечают. Быть упущенным из виду.
Нино был образцом преданности общему делу и морали, этого нельзя было отрицать. Никто в «Чинечитта» не заставлял трепетать женские сердца сильнее. Но его настойчивость оказалась ей не по силам. Может быть, если бы ей снова было двадцать лет, как
Когда Вивьен снова посмотрела на Нино, она поняла, что он точно знает, о ком она думает, – то же самое она могла сказать и о нем.
– Да,
Вивьен стояла в притворе часовни, а сестра Юстина терпеливо ждала у нее за спиной. Через решетчатые двери Клаудия молча смотрела на них обеих. Как послушница, она должна была соблюдать молчание, чтобы вступить в новициат. У нее вот-вот должен был начаться период затворничества, и Вивьен пришла навестить ее в последний раз.
Вивьен помахала рукой, и Клаудия улыбнулась в ответ, прежде чем пройти по нефу, чтобы зажечь свечу у алтаря. Вот и все. Вивьен почувствовала, что выдыхает. Теперь она словно смотрела на Клаудию на совсем другом экране. Время, проведенное вместе, которое сделало их подругами, ушло навсегда.
– Но не дружба как таковая, – сказала сестра Юстина в ответ Вивьен, когда они вместе выходили из часовни. Вивьен последовала за маленькой, похожей на ребенка фигуркой монахини по каменной дорожке в большой закрытый двор, где сестры выращивали овощи и фрукты. Верхушки высоких сосен на холме за монастырем виднелись прямо над каменной стеной, отбрасывая длинные тени в поздний послеполуденный час.
– Когда вы узнали? – спросила Вивьен сестру Юстину, наконец-то почувствовав себя более комфортно рядом с ней.
– О моем призвании? Всегда знала, сколько я себя помню.
– А Клаудия?
– Я не могу говорить за нее. Для некоторых это
– Да, нужда, – повторила за ней Вивьен. – Когда чего-то меньше, чем только может быть.
Сестра Юстина кивнула.
–
– А из нее получится хорошая монахиня?
– О,
– Это то, что для этого нужно?
Сестра Юстина подвела Вивьен к простой деревянной скамье у каменной стены внутреннего двора, и они сели рядом.
– Жизнь меняется достаточно часто. Люди, боль … – Она пожала плечами. – Это не должно уводить нас от нашей истинной сущности.
– Но мы должны меняться – иначе не выживем.
– Если вам приходится так сильно меняться, значит, выжили не вы. Люди, которых мы потеряли на войне? Они жили – и умерли – так, как верили. Вера должна быть – даже в том, что вы называете своей интуицией.
– Моя интуиция довольно часто меня подводит. И я потеряла свою веру.
– Вы счастливы?
Вивьен не могла не улыбнуться настойчивости монахини, выступавшей в ее защиту.
– Нет, я сержусь.
– Итак, вы разозлились и изменились, но с какой целью? Моя дорогая, – сестра Юстина накрыла ладонью руку Вивьен, сидевшей на скамье рядом с ней, – вы уверены, что учитесь правильным вещам?
– Как можно не испытывать гнева, когда люди причиняют тебе боль? Я всегда считала то, чему учит церковь, – простить, забыть и все такое, – полная чушь. Некоторые вещи непростительны. Вы упомянули войну – посмотрите, что происходит, когда мы проявляем слишком много терпения и понимания. Злые просто уничтожают добрых.
