Новое утро полностью

– Вы ошибаетесь. Бог прощает только тех, кто раскаивается, – как можно ожидать, что мы поступим лучше, чем Он? Он призывает нас любить нераскаявшихся, но только как проявление милосердия, любви, которая является costante. Постоянной. Это совсем не то же самое, что прощение. – Сестра Юстина заколебалась, словно раздумывая, стоит ли говорить больше. – Есть принцесса, Жозефа Русполи. Она пожертвовала четыре квартиры на Виа Тассо, которые использовались СС для пыток наших людей. Это должен быть музей, чтобы мы не забывали о том, что там произошло, – о том, чему мы позволили случиться. – Она снова сделала паузу. – Хотя я могу простить, мне это не грозит.

При этих последних словах голос сестры Юстины сменился с обычного официального тона на более интимный и ободряющий, как будто она ждала, что Вивьен что-нибудь скажет.

– Вы не спросите меня о сценарии фильма про scolaretta? – наконец сестра нарушила зловещее молчание, повисшее между ними.

– Откуда вы знаете о нем? – удивленно спросила Вивьен, а затем вспомнила свою последнюю встречу с кардиналом Маркетти. – Ватикан что-то сказал?

– Нет, это сделал принц Тремонти.

– Нино Тремонти? – Вивьен прикусила губу. Никто не должен был знать, что принц участвовал в съемках следующего фильма Кертиса.

Сестра Юстина убрала руку с руки Вивьен и положила обе ладони себе на колени.

– Я сестра Агнес.

Вивьен в шоке уставилась на нее.

– Нино обещал изменить мое имя в сценарии. Мы часто разговаривали. Но не обо всем. – Она повернулась к Вивьен. – Она отдала свою жизнь за нас.

Публичное повешение scolaretta до сих пор не давало покоя всем, но больше всего ее бывшим коллегам по «Чинечитта». Годы спустя они по-прежнему неохотно обсуждали это. Даже Нино держал все в себе.

– Когда ее арестовали, – продолжила сестра Юстина, – она была на полпути отсюда к конспиративной квартире. Ее привезли в Рим, в камеру рядом с моей. На Виа Тассо.

Вивьен об этом не знала. Нино разослал новые страницы по частям. Кертис собирался приступить к съемкам, надеясь быть на шаг впереди Ватикана и цензоров, в то время как только Нино знал весь сценарий. Вивьен стало интересно, какие еще секреты хранят каноссианки, которые и так скрывали так много из своей повседневной жизни от посторонних глаз.

– Она отказалась назвать своих сообщников, несмотря на то, что немцы пытали ее в течение нескольких дней. Избиения. Изнасилования. Другие вещи… Я слышала через стену. Они вырвали ей зубы, один за другим. Выкололи глаза.

Вивьен почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

– Кажется, меня сейчас вырвет. – Наклонившись вперед, она увидела, как костяшки пальцев сестры Юстины побелели от того, как сильно она сжала кулаки.

– Меня они тоже изнасиловали. Здесь, в подвале, в ту ночь, когда нашли туннель. И после.

– Нино заставил вас заговорить об этом? – спросила Вивьен, настолько расстроенная, что едва понимала, что говорит.

– Нино не знает всей правды. Он только думает, что знает, как и любой хороший художник.

«Они все виноваты в этом», – подумала Вивьен. Окруженная художниками, писателями и кинематографистами, она всегда была уверена в себе. Все художники должны быть убеждены, что они понимают истину уникальным и ценным образом. В чем еще был бы смысл творчества или того, чтобы делиться им?

– Это не поможет Нино узнать больше. – Сестра Юстина многозначительно посмотрела на Вивьен. – Мне это не поможет.

– Мне так жаль, сестра, – сказала Вивьен сквозь слезы. – Фильм…

Сестра Юстина, как обычно, пожала плечами.

– Кардинал Маркетти не одобряет эту историю. Некоторые сестры согласны. Не мне об этом говорить.

– У кого должно быть больше права голоса, чем у вас, – у той, кто пострадала больше всех?

– Страдания не делают человека художником. – Она улыбнулась Вивьен ободряюще, как учительница. – У вас божий дар – показывать другим правду жизни.

– Истина – это то, что создано… – пробормотала Вивьен.

– Ах, да, Вико. Я раньше не думала об этом с такой точки зрения.

– Комитет по цензуре, кардинал – они рассматривают кино как инструмент влияния, а не способ докопаться до истины.

Сестра Юстина обвела рукой простой квадратный двор, окружавший их.

– Здесь, в монастыре, мы живем скромной жизнью. Здесь нет ни великолепия, ни каких-либо устремлений. Мы стараемся игнорировать наши собственные потребности в служении другим и прежде всего Господу. Вот почему я стала монахиней. Только поэтому.

Вивьен разобрала в словах сестры Юстины то, чего та не говорила, – то, чего она не могла сказать о кардинале и ему подобных, находящихся у власти.

– Посмотрите на свою подругу. Кто отказался от большего, чем она?

Услышав эти слова, Вивьен, наконец, поняла, что выбор Клаудии не был бегством. Дело было вовсе не в ней. Дело было в других. Вивьен забыла кое-что в бесчисленных своих попытках – своей изменившейся личности – выжить.