Пока Дуглас Кертис изо всех сил старался раздобыть побольше денег, его команда в основном пила и курила во внутренних двориках или по очереди дежурила в хранилищах, разыскивая любые кадры, снятые в «Чинечитта» в первые послевоенные годы. Это был кинематографический эквивалент поисков иголки в стоге сена, и все они это знали. Но утверждение Милко о том, что он ухаживал за матерью Табиты, дало всем хоть какую-то надежду. Без этого не было бы смысла искать, независимо от того, во что верила Табита. Окружающие ее взрослые были уверены, что она потеряла мать слишком рано и слишком давно, чтобы узнать ее самостоятельно.
Кертис попросил реквизиторов перенести дополнительные столы и стулья в большую подсобку вместе с кофемашиной для эспрессо. Именно здесь в любой день можно было найти множество людей, которые ходили между рядами металлических контейнеров из-под пленки, пили кофе и много курили. Все многообещающее было отложено в сторону, чтобы Милко мог изучить, когда в следующий раз посетит студию. Пока что было очень мало материалов: всего несколько кадров кинохроники и уличных сцен из ранних неореалистических постановок, которые в итоге оказались в хранилище.
Однажды Леви поднял голову от стола, держа в руках коробку с надписью «Уманита».
– Фильм датирован 1946 годом – разве тогда студия еще не была закрыта?
Кертис и Вивьен подошли, а Табита, сидевшая рядом с Леви, наклонилась к ним.
– Это американская компания, – прокомментировал Кертис, изучая авторские права на одной из коробок. – Я не понимаю. На этикетке упоминаются два отдельных правительственных учреждения: Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций – и вот это, указанное здесь, на итальянском…
Как только Вивьен выключила свет, Леви вынул пленку из коробки и осторожно установил ее в проектор. Все присутствующие ахнули, увидев на экране черно-белые изображения.
Это был
Леви снова запустил проектор, и камера продолжила съемку удивительно однородного пейзажа. Размеры каждой ячейки, казалось, были рассчитаны в соответствии с определенной сеткой. Вивьен была почти уверена, что заметила дверь, выполненную из белого гипса, богато украшенную и выглядевшую так, словно ее вытащили из дворца, и время от времени на потолочных кабелях и осветительных приборах виднелись стеклянные люстры.
– Что за чертовщина… – пробормотал Леви.
Зритель мог видеть макушки различных обитателей, одетых в темную, плохо подогнанную одежду, неподвижно сидящих в этих маленьких, почти уединенных помещениях. Слышался невнятный гул повседневной болтовни, время от времени прерываемый игривыми криками детей, бегающих по похожему на лабиринт пространству. Внезапно фильм переключился на какой-то офис, где двое мужчин в белых врачебных халатах разговаривали по-итальянски без каких-либо промахов или пауз, характерных для настоящей речи.
– Значит, они все актеры? – в замешательстве спросила Вивьен. Поначалу фильм был похож на документальный, прерывистые кадры, на которых люди не делают ничего важного, но теперь, казалось, в нем начала формироваться какая-то сюжетная линия.
– Нет. – Все повернулись, чтобы посмотреть на Табиту, которая стояла в шоке. – Они беженцы.
– О боже мой, – сказал Леви.
Кертис подошел и в темноте набрал номер телефона. Он тихо говорил несколько минут, затем вернулся к столу, за которым все сидели в ошеломленном молчании.
– Я только что позвонил одному своему знакомому в ООН. Он изучит вопрос о финансировании фильма благотворительными организациями сразу после войны.
– Разве никто из нас не должен знать об этом фильме? – спросил Леви.
– Посмотрите на все эти забытые пленки, – ответил Кертис. – Возможно, они даже никогда не были выпущены в прокат. Возможно, ООН участвовала в этом, потому что это никогда и не предполагалось, или их остановили – как, например, съемки в госпитале ветеранов.
– Мы должны позвонить Милко, – вмешалась Вивьен, – немедленно.
Когда Милко Скофич прибыл несколько часов спустя, он застал всю команду «Нового утра» в сборе. Кертис показал ему фрагмент фильма, который был снят в студии, в то время как Милко спокойно стоял там с каменным лицом в сшитом на заказ костюме, наблюдая за бедно одетыми людьми, которые занимались своими делами.
– Они могли быть статистами? – спросил его Кертис.
