Милко покачал головой. Он объяснил, что после того, как «Чинечитта» вновь открылась в 1947 году, местные жители каждое утро выстраивались в очередь у ворот студии, надеясь, что их выберут для дневной оплачиваемой работы на съемочной площадке. Были также мошенники –
– И это… это была ваша больница? – спросил Кертис, когда фильм снова показал стерильную белую комнату, так непохожую на затхлый многолюдный интерьер звуковой сцены.
Милко снова покачал головой, затем достал из кармана сигарету и закурил, продолжая смотреть на маленький экран проектора, установленный в дальнем конце комнаты.
– Вы вообще помните, чтобы это снималось здесь? – спросил Леви.
– Сейчас… 1946 год? Я мог пропустить это.
Вивьен поднялась со своего места.
– А беженцам когда-нибудь показывали фильмы?
– Иногда. – Милко потянулся к одной из коробок с этикетками, стоявших перед ним на столе, и прочитал вслух: – «Институт Люсе» – это студия по соседству. А этот режиссер – Сальватори? Но Джек – английское имя, не так ли?
– Да, британец или американец. Хотя это могло быть и прозвище.
– Псевдоним?
– Как Ла Лолло, – со смехом ответил Кертис, и обычно серьезное лицо Милко расплылось в улыбке.
– Как моя жена презирает прессу. – Милко подозвал Табиту и, нежно положив руку ей на плечо, указал на застывшее на экране изображение беженцев в жилых помещениях. – Синьорина Найт, к сожалению, вынужден сообщить, что у меня назначена другая встреча. Я вернусь завтра, чтобы посмотреть более внимательно, и вы присоединитесь ко мне, да? Нам понадобится день, может быть, два. – Он повернулся к Кертису. – Ее можно оставить одну?
– Мы все будем с ней. Производство по-прежнему приостановлено, – ответил Кертис. – Мне кажется, это наилучшее применение нашего свободного времени.
Работа продвигалась медленно. Кадр за кадром Милко пытался разделить неясные фигуры на экране на мужчин и женщин, затем делал словесные пометки об окружающих предметах, пытаясь найти какие-либо подсказки. Ракурс съемки сверху затруднял эту работу. Последовавшие за этим массовые сцены на открытом воздухе было легче разобрать, поскольку массовка снималась спереди, стоящей на ярко освещенных открытых пространствах, которые сегодня окружают «Чинечитта».
Леви останавливался на каждом кадре, а Милко называл интересующие его фигуры. Он отмечал, видит ли он знакомое лицо или какие-либо другие отличительные черты, а Табита записывала все в лежащий перед ней блокнот. Спустя несколько часов после начала работы Милко предупредил Табиту, что в итоге могут потребоваться повторные просмотры.
– Мы знаем, что ваша мать была здесь. Я боюсь, что больше не найдем ничего подобного.
Табита кивнула. Она завязала свои густые кудри на затылке широкой желтой лентой, из-за которой ее лицо выглядело усталым и осунувшимся. Возможность вот-вот увидеть свою мать явно действовала ей на нервы. Тем временем Вивьен стояла у проектора рядом с Леви. Было очень важно, чтобы Милко и Табита могли сосредоточиться на каждом кадре, не отвлекаясь.
Проходили часы, а Милко все стоял, расхаживал взад-вперед, а иногда и наклонялся вперед, зажав руки между коленями. Они прокрутили пленку в третий раз, и, пока камера перемещалась над кабинками, Милко указывал на все, что мог разглядеть на импровизированных стенах. Здесь были книжные полки, висячие принадлежности для рукоделия и зеркала, картина маслом, изображающая Деву Марию с младенцем Иисусом. Кадр за кадром, снова и снова, пока кино как развлечение не перестало существовать. Вместо этого оно превратилось в серию неподвижных фотографий без общей истории: каждый кадр был историей сам по себе. На каждом был изображен человек, потерявший всех и вся, кого он когда-либо знал.
По словам Милко, итальянских беженцев переселили в 1947 году, и их часть лагеря закрыли, в то время как международное отделение функционировало еще в 1950 году. Когда съемки в «Чинечитта» возобновились, многие международные беженцы, не имеющие гражданства или добивающиеся репатриации, оставались там, застряв во временном импровизированном мире. На самом деле, после войны тысячи перемещенных лиц годами томились в лагерях по всей Европе. Ходили истории о том, как еврейские граждане в конце концов возвращались домой в Польшу или Россию только для того, чтобы снова подвергнуться жестоким, расистским пыткам. Для евреев, оставшихся в лагере «Чинечитта», бывшая студия стала промежуточной остановкой, еще одним этапом очень долгого и неопределенного путешествия к новому дому, который до сих пор оставался неизвестным.
