– Я был бы так горд вырастить такую дочь, как ты. – Услышав эти слова, она разрыдалась, и он потянулся за носовым платком, чтобы одолжить ей. – Ты сделала все, что могла, моя дорогая. Это все, что может сделать каждый. Ты не должна винить себя – ты не должна чувствовать себя виноватой за то, чего хочешь. Вы оказались в ужасном положении, ты и Аарон, все дети. Наш долг – помочь тебе. Мы все хотим этого, и Фрэнсис больше всех.
– Тогда почему я чувствую себя такой виноватой?
Он потянулся к ее руке, точно так же, как это сделал Нино.
– Из-за того, как сильно ты ее любишь. Из-за того, как сильно ты любишь обеих своих матерей.
– Я никогда не увижу ее лица, да? Ничего… У меня ничего нет… – Всхлипнув, Табита закрыла лицо руками, спасаясь от удивленных взглядов других посетителей. Вивьен отвернулась – ее переполняло чувство вины. Когда дело дошло до ее собственной семьи, она не сделала всего, что могла.
– Того, что ты узнала, так мало, и вместе с тем так много – и для тебя, и для Аарона, – мягко сказал Нокс, изо всех сил стараясь утешить ее, и Вивьен услышала эхо своего собственного голоса, обращенного к Эйвери Сент-Винсент на прошлое Рождество: «Это лишь то немногое, что у меня могло остаться. И этого довольно много для меня». – Ты встретила мужчину, который знал твою мать, который ухаживал за ней, который заботился о ней.
Вивьен прислонилась головой ко лбу Табиты, которая продолжала плакать.
– Сэр Альфред прав, Таби. Это связь, пусть и малая, но она появилась благодаря тебе. Твоя мама была бы так рада этому и так гордилась бы тобой. И я обещаю тебе вот что: Фрэнсис тоже будет счастлива. Нет ничего более глубокого и могущественного, чем материнская любовь. Она всегда будет с тобой, несмотря ни на что.
Вивьен произнесла эти слова одновременно с грустью и радостью. В конце концов, ей потребовалось слишком много лет, чтобы суметь произнести их.
Небольшая группа собралась в подвалах «Чинечитта» в последний раз: Вивьен, Табита, Леви, Кертис, принц Тремонти и Милко Скофич, к которым теперь присоединился сэр Альфред Нокс. Они договорились в последний раз просмотреть «Уманиту». После чаепития в «Бабингтоне» Вивьен дала еще одно обещание: не убирать пленки, пока Табита Найт не почувствует, что она сделала все возможное, чтобы найти свою мать.
Свет был приглушен, проектор снова зажужжал. Когда на экране появились массовые сцены на открытом воздухе, «Чинечитта» выглядела точно так же, как и сегодня: плоской, сухой и бесплодной, за исключением простых квадратных зданий, внутри которых люди жили тогда, как и сейчас, в отдельных мирах, созданных кем-то другим. Неподалеку были натянуты длинные веревки с бельем для стирки, а на пыльных улицах дети играли со всевозможными предметами, от консервных банок до мраморных шариков. На одном из кадров плотная толпа стояла, притихнув, люди тесно прижимались друг к другу, пока священник проводил мессу на открытом воздухе. Крест позади него был снят снизу, и за ним не было видно ничего, кроме идеально безоблачного неба.
Пока толпа молча молилась, камера показывала их лица.
– Подожди. Остановись, – Милко повернулся и махнул Леви, указывая на проектор. – Возвращайся.
Вивьен взглянула на Табиту, отложила ручку и неуверенно подошла к ней.
– Это?.. – спросила она дрожа.
Вивьен почувствовала странную тошноту. Она не заметила в кадре ни одной женщины, которая могла бы быть матерью Табиты. Однако в стороне, почти вне поля зрения камеры, стояла совсем юная беженка. Она не молилась. Не подозревая о направленном на нее объективе, она выглядела едва вышедшей из подросткового возраста и очень беременной.
Все придвинулись ближе к экрану, и Леви инстинктивно протянул руку, чтобы указать на всемирно известное лицо.
Лицо такое красивое, такое неземное, что оно выделялось бы в любой толпе. Лицо настолько поразительное, что захватывало дух.
Лицо, созданное специально для кино.
Вивьен сидела во внутреннем дворике «Лаго» в самом сердце садов Боргезе. Легкий ветерок, пробиравшийся сквозь ветви магнолий, принес свежесть. Погода соответствовала ее настроению, которое по мере приближения зимы и праздников становилось все более грустным, – она тосковала по дому.
Ее более состоятельный знакомый, много путешествовавший, часто утверждал, что нигде в мире не было Рождества лучше, чем в Лондоне. Однако прошлое Рождество могло бы быть лучше для Вивьен, когда закрывался ее второй спектакль и Эйвери сообщила новости о Дэвиде. Спустя несколько недель после посещения лагеря для военнопленных Вивьен пришлось смириться с тем фактом, что она, возможно, никогда не узнает, как умер Дэвид и где он похоронен. Но потом она вспоминала о
