Утром следующего дня, когда солнце только-только начало путешествие по безоблачному небу, Мэт сидел на ступеньках своего зеленого фургона и аккуратно скоблил острым ножом черный шест, предназначенный для изготовления двуреченского лука, – здесь нужна осторожность, можно даже сказать нежность: одно неловкое движение, и вся работа пойдет насмарку, – когда появились Эгинин и Домон. Странно, но оба они были одеты с особой тщательностью, в лучшее, что нашлось у каждого. Мэт оказался не единственным, кто приобрел в Джурадоре отрез ткани, но без денежных посулов Мэта швеи не торопились дошивать наряды для Домона и Эгинин. На голубоглазой шончанке было ярко-зеленое платье, его лиф до высокого, под горло, ворота и рукава густо покрывали крохотные вышитые белые и желтые цветочки. Тонкий шарф, тоже весь в цветочках, удерживал ее длинный черный парик. Домон выглядел несколько чуднó: короткие волосы, иллианская бородка с выбритой верхней губой, поношенный коричневый камзол, доведенный щеткой хоть до какого-то подобия опрятности. Парочка протиснулась мимо Мэта и поспешила прочь, не проронив ни слова. Мэт и думать забыл о них, пока примерно через час эти двое не вернулись и не сообщили, что были в деревне, где Матушка Дарвале их поженила.
У Мэта отвисла челюсть. Суровые черты лица Эгинин и пронзительный взгляд говорили отнюдь не о покладистом характере. Что же заставило Домона жениться на этой женщине? Все равно что на медведице жениться. Сообразив, что иллианец неодобрительно поглядывает на него, Мэт поспешно поднялся на ноги и, опираясь на шест, отвесил приличествующий случаю поклон:
– Мои поздравления, мастер Домон. Мои поздравления, госпожа Домон. Да осияет Свет вас обоих. – А что еще он мог сказать?
Домон продолжал пристально смотреть на него, будто читал все мысли, а Эгинин фыркнула.
– Меня зовут Лильвин Бескорабельная, Коутон, – промолвила она, растягивая слова. – Это имя было дано мне, и с этим именем я умру. И имя это – хорошее, раз именно оно помогло принять решение, которое мне стоило принять несколькими неделями раньше. – Сдвинув брови, она искоса взглянула на Домона. – Ты же понимаешь, почему я не могу взять твое имя, да, Байл?
– Конечно, девочка моя, – нежно ответил Домон, положив мощную руку ей на плечо, – пока ты моя жена, можешь носить любое имя, какое только тебе заблагорассудится, ведь я приму тебя любой, ты же знаешь.
Эгинин улыбнулась и положила свою ладонь поверх его руки. Домон тоже заулыбался. О Свет, но от этой парочки начинает подташнивать! Если женитьба заставляет мужчин так приторно улыбаться… Что ж, только не Мэта Коутона. Может, муж из него выйдет не лучше, но Мэт Коутон не станет вести себя как полный придурок.
Именно поэтому Мэт переселился в палатку в зеленую полоску, не очень-то просторную, принадлежавшую двум тощим братьям-доманийцам, которые пожирали огонь и глотали мечи. Даже Том признавал, что Балат и Абар – парни хорошие, тем более что они пользовались уважением всех артистов, отчего им всегда доставалось на стоянках хорошее место. Но их палатка стоила ему столько же, сколько целый фургон! Все знали, что у Мэта водятся деньги, и поэтому, когда он попытался сбить цену, братья принялись тяжело вздыхать, будто продавали родной дом. Ну что делать, новоявленным жениху с невестой нужно уединяться, и Мэт был рад предоставить им это уединение, тем более что тогда и ему не придется терпеть их томные взгляды друг на друга. И, кроме всего прочего, ему надоело через раз спать на полу. В палатке у него была своя походная кровать – в любом случае она, пусть узкая и жесткая, все-таки куда мягче голых досок пола, – и он, и только он спал на ней каждую ночь. И места тут у него стало побольше, чем в фургоне, даже после того, как сюда перенесли всю его одежду, которую разложили по двум окованным медью сундукам. Теперь тут стоял личный умывальник, немного расшатанный стул с решетчатой спинкой, прочный табурет и стол, на котором как раз помещались тарелка с кружкой и пара весьма сносных латунных светильников. Сундук с золотом Мэт оставил в зеленом фургоне. Только слепой дурак решится ограбить Домона. И только сумасшедшему взбредет в голову грабить Эгинин. Ну или Лильвин, если она так настаивает, хотя Мэт все еще надеялся, что однажды шончанка все-таки опомнится. Проведя первую ночь неподалеку от фургона Айз Седай, отчего медальон в форме лисьей головы ни на минуту не прекращал холодить грудь, Мэт распорядился перенести свое обиталище поближе к фургону Туон, входом к нему, и проследил, чтобы «краснорукие» возвели его прежде, чем кто-то начнет заявлять о своих правах на это место.
– Ты решил сделаться моим стражем? – холодно поинтересовалась Туон, впервые увидев полосатую палатку.
– Нет, – ответил Мэт. – Просто хочу почаще тебя видеть.
