Эгвейн, конечно же, узнала, причем даже не прилагая к этому особых усилий. Три раза она оказывалась поперек колена Аделорны, и женщина весьма убедительно доказывала, что этой щеткой можно не только расчесывать волосы. Так что занятие растянулось на два часа.
– Теперь я могу идти? – наконец спросила Эгвейн, спокойно промокая щеки платком, который уже окончательно промок. Вдохнуть боль. Впитать жар. – Я должна носить воду для Красной Айя, и мне не хочется опаздывать.
Аделорна хмуро осмотрела свою щетку и положила ее на столик, который Эгвейн дважды переворачивала ударом ноги. Затем Айз Седай все так же хмуро посмотрела на девушку, словно пытаясь взглядом проникнуть внутрь ее черепа.
– Мне бы очень хотелось, чтобы Кадсуане была сейчас в Башне, – проговорила она. – Думаю, она нашла бы на тебя управу. – В ее голосе сквозило уважение.
Этот день в каком-то смысле можно было назвать поворотным. Например, Сильвиана решила, что Эгвейн придется теперь Исцелять два раза в день.
– Такое ощущение, дитя мое, что ты просто напрашиваешься на наказания. Это чистой воды упрямство, и я этого не потерплю. Ты должна взглянуть в глаза действительности. В следующий раз, когда попадешь ко мне, я пущу в ход уже ремень. – Наставница послушниц задрала сорочку Эгвейн и вдруг застыла. – Ты
– Нет, просто мне в голову пришла забавная мысль, – ответила Эгвейн. – Вовсе не про вас.
Точно не про Сильвиану. Дело в том, что Эгвейн наконец поняла, как приветствовать боль. Она ведет войну, а не просто участвует в одной битве, и каждый раз, когда ее порют или отправляют к Сильвиане, она выигрывает битвы и отказывается отступать. Боль – это своеобразная почесть. Девушка брыкалась и выла как обычно, но уже после, вытирая слезы, она принялась тихонько напевать. Ведь принимать заслуженные почести приятно.
На второй день после пленения послушницы стали менять свое отношение к Эгвейн. Арейна, которая работала в конюшнях, часто навещала Николь; казалось, девушки были настолько близкими подругами, что Эгвейн даже подозревала, что они делят одну постель, поскольку всякий раз, когда они появлялись вместе, их головы едва не соприкасались, и все это сопровождалось перешептыванием и таинственными улыбками, – так вот они распустили об Эгвейн массу былей и небылиц среди послушниц. Правды в этих историях было мало. В них Эгвейн представала некой смесью сразу всех легендарных сестер, оставивших след в истории, а заодно и Бергитте Серебряный Лук, и самой Амарезу, летящей на битву, вздымая над головой Меч Солнца. После этого половина послушниц начали испытывать перед ней благоговение, другие почему-то рассердились на нее, а третьи просто стали презирать. Причем, что самое глупое, некоторые решили подражать ее поведению на занятиях, и только сеансы у Сильвианы положили этому конец. На третий день во время обеда почти две дюжины послушниц ели стоя, их лица буквально пылали от стыда. Среди них оказались Николь и, что еще удивительнее, Алвистере. К ужину их число уменьшилось до семи, а на четвертый день стояли только Николь и кайриэнка. После этого геройства сошли на нет.
Сначала Эгвейн полагала, что девушек разозлит тот факт, что она не сдается, а их самих смогли сломить так быстро, но эффект оказался обратным. Число тех, кто злился или испытывал к ней презрение, сократилось, а уважение возросло. Однако никто не предпринимал попыток с ней подружиться. И это к лучшему. Пусть на ней сейчас надето белое платье, но она – Айз Седай, а сестре не пристало заводить дружбу с послушницами. Девочка может начать задирать нос, что повлечет за собой массу неприятностей для нее. Однако послушницы стали приходить к Эгвейн за советом, стали просить помочь с уроками. Первое время это были единицы, но их число росло день ото дня. Эгвейн всегда была готова помочь им учиться, придать девушкам уверенности в своих силах или же, наоборот, – напомнить, что осторожность превыше всего, либо просто терпеливо провести их шаг за шагом через сложное плетение, которое представлялось им трудным. Хотя послушницам запрещалось направлять без присмотра со стороны Айз Седай или принятой, все, конечно же, тайком пытались что-то изобразить, но ведь Эгвейн уже
