– Храброе решение, дитя мое. Однако пропади все пропадом, держу пари, что в скором времени Сильвиана заставит тебя сидеть ровно и ходить по струнке. – С этими словами она ушла, не назначив Эгвейн наказания за то, что девушка мнит себя Престолом Амерлин.
Эгвейн предстоял очередной визит к наставнице послушниц как раз перед завтраком – эти посещения уже входили в распорядок дня, – который одним махом уничтожил все старания Дозин. Но слезы высохли, как только ремень Сильвианы перестал опускаться на ягодицы девушки. Когда Эгвейн встала у края стола, к которому была приделана кожаная накладка, истертая Свет знает сколькими женщинами, и опустила сорочку и юбку на горящие рубцы, у нее не появилось желания вздрогнуть. Она приняла этот жар боли, приветствовала его, грелась им, словно пламенем камина в холодное зимнее утро. В тот момент ее зад действительно полыхал жаром, как хорошенько разожженный камин. Посмотрев в зеркало, Эгвейн увидела безмятежное лицо. Да, щеки были красными, но лицо хранило спокойствие.
– Как вышло, чтобы Шимерин понизили до принятой? – спросила девушка, промокая платочком слезы. – Я спрашивала, однако такого закон Башни не предусматривает.
– И сколько раз тебя отправляли сюда за подобные «расспросы»? – осведомилась Сильвиана, вешая раздвоенный ремень рядом с кожаной шлепалкой в виде лопатки и гибким прутом в узкий шкаф. – Я думала, ты давно уже сдалась.
– Я любопытна. Так как же так случилось, если закон этого не предусматривает?
– Да, не предусматривает, дитя мое, – мягко ответила Сильвиана, словно и вправду разговаривала с ребенком, – но и не запрещает. Это такая лазейка… Ладно, не будем вдаваться в подробности. Ты просто дашь очередной повод тебя выпороть. – Она покачала головой и заняла свое место за столом, положив руки на столешницу. – Проблема в том, что Шимерин смирилась с этим. Другие сестры советовали ей не подчиняться этому распоряжению, но, как только она поняла, что мольбы и рыдания не изменят решения Амерлин, она перебралась к принятым.
Живот Эгвейн громко заурчал, требуя завтрака, но уходить девушка не спешила. Она же беседует с Сильвианой! Пусть тема несколько странная, но это все же беседа.
– Тогда почему бы ей не сбежать? Ее друзья наверняка пытались вразумить ее.
– Некоторые пытались, – сухо откликнулась Сильвиана. – Остальные… – Она изобразила руками нечто вроде чаш весов и покачала ими, словно взвешивая что-то. – Остальные пытались заставить ее принять случившееся. Они отправляли ее ко мне почти так же часто, как тебя. Я рассматривала ее посещения как частное наказание, но ей не хватало твоего… – Наставница послушниц внезапно умолкла и откинулась на спинку стула, внимательно глядя на Эгвейн поверх сцепленных пальцев. – Ну вот. Я уже болтаю с тобой. Это, конечно, не запрещено, но вряд ли уместно при таких обстоятельствах. Иди-ка завтракать. – Она взяла перо и открыла чернильницу. – Я назначу тебе на полдень, потому как кланяться ты явно не станешь. – В ее голосе чувствовалось смирение.
Когда Эгвейн вошла в трапезную для послушниц, первая же увидевшая ее девушка вскочила с места, и тут же послышался грохот отодвигаемых скамеек о плитки пола, раскрашенные в цвета Айя, – остальные послушницы тоже встали. Они стояли в полной тишине, а Эгвейн шла по центральному проходу в сторону кухни. Вдруг Ашелин, пухленькая и хорошенькая послушница из Алтары, бросилась на кухню. Эгвейн только успела дойти до входа, а она уже появилась в дверях, держа в руках поднос, на котором стояли кружка с горячим чаем и тарелка с ломтем хлеба, маслинами и сыром. Эгвейн хотела забрать поднос, но оливковокожая девушка поспешила к ближайшему столу и поставила его перед свободной табуреткой, после чего изобразила некое подобие реверанса и отошла прочь. К счастью для нее, ни одной из надсмотрщиц Эгвейн не взбрело в голову заглянуть в этот момент в обеденный зал. И к счастью для всех стоящих послушниц.
На скамейке перед подносом лежала подушка. Она была достаточно потертой, и на ней было больше заплат, чем исходного материала, но тем не менее это была настоящая подушка. Эгвейн взяла ее и аккуратно положила на стол и после этого села. Приветствовать боль было легко. Эгвейн грелась ее жаром. По залу прокатился вздох, послушницы зашушукались. И лишь когда она положила в рот первую маслину, девушки сели.
