Эгвейн чуть не вернула ее обратно, потому что маслина оказалась изрядно подпорченной, однако после Исцеления ей жутко хотелось есть, поэтому она выплюнула в ладошку только косточку и, положив ее на край тарелки, поспешила смыть неприятный привкус глотком чая. В чае оказался мед! Послушницам давали мед только по особым случаям. Эгвейн сдержала улыбку и принялась опустошать тарелку, которая в результате осталась действительно абсолютно пустой, – девушка послюнявила палец и тщательно подобрала все крошки. Не улыбаться было трудно. Сначала Дозин – восседающая! – потом смирение Сильвианы, а теперь – это. Конечно, две сестры куда важнее послушниц и меда, но все это, вместе взятое, указывает на одно и то же. Она выигрывает свою войну.
Зажав под мышкой кожаную папку с золотым тиснением, Тарна поднималась в покои Элайды, стараясь держаться поближе к центральной части Башни, и пусть ей придется миновать действительно бесконечное количество лестничных пролетов. Два раза лестница обнаружилась вовсе не там, где она ее помнила, но если продолжать подниматься, то рано или поздно она окажется там, где нужно, причем скорее, чем идя по закручивающимся спиралью коридорам. Навстречу никто не попадался, не считая нескольких слуг в ливреях; они кланялись или делали реверансы и бежали дальше по своим делам. Если бы она отправилась другим путем, то ей пришлось бы проходить мимо дверей, ведущих в апартаменты других Айя, и, быть может, столкнуться с сестрами. Палантин хранительницы летописей позволял ей входить в крыло любой из Айя, однако Тарна старалась посещать все Айя, кроме Красной, только по необходимости, когда того требует долг. Среди сестер из других Айя она прямо чувствовала, что ее узкий палантин именно красного цвета, и ловила на себе пылающие взгляды внешне невозмутимых женщин. Нет, они не могли выбить ее из колеи – на такое способны лишь считаные единицы, а меняющиеся коридоры Башни Тарна воспринимала спокойно, – но все-таки… Вряд ли все зашло настолько далеко, что кому-то придет в голову напасть на хранительницу летописей, но тем не менее испытывать судьбу ей вовсе не хотелось. Вернуть все на круги своя потребует больших усилий, что бы там ни думала Элайда, но нападение на хранительницу летописей может сделать ситуацию необратимой.
Кроме того, не будучи вынужденной поминутно оглядываться через плечо, она могла собраться с мыслями и подумать над тревожащим вопросом Певары, который последовал после предложения связать узами Аша’манов. Кому из Красных можно поручить подобное задание? Испокон веков Красная Айя охотилась на мужчин, способных направлять Силу, считая их поиски главнейшей своей задачей, из-за чего сестры испытывали недоверие и к остальным мужчинам, а по большей части просто их ненавидели. Избегать ненависти еще как-то получалось, пока оставались в живых братья или отцы либо горячо любимый кузен или племянник, но когда они покидали этот мир, вместе с ними исчезала и любовь. И доверие. Так вот как раз к вопросу о доверии. Связать с собой узами мужчину – значит нарушить древний обычай, который ни в коей мере не уступает закону. Даже после благословений Тсутамы кто побежит к Элайде, когда начато обсуждение вопроса о соединении с Аша’манами? Ко времени, когда Тарна добралась до дверей покоев Элайды, расположенных всего на два этажа ниже вершины Башни, она вычеркнула еще три имени из своего мысленного списка. К концу второй недели раздумий список тех, кому можно доверять, по-прежнему состоял из одного имени, однако эта кандидатура совсем не подходила для исполнения задуманного.
Элайда сидела у себя в гостиной, где вся мебель была позолочена и отделана ценной поделочной костью. Ковер, лежащий на полу, представлял собой одно из чудеснейших творений Тира. Амерлин сидела в кресле с низкой спинкой подле мраморного камина и пила вино вместе с Мейдани. В том, что в столь ранний час Серая сестра уже была здесь, нет ничего удивительного. Элайда часто ужинала с Мейдани по вечерам, и Серая порой приходила к ней днем по приглашению. Элайда, накинув на плечи широкий шестиполосный палантин, пристально разглядывала свою более высокую собеседницу поверх тонкого хрустального бокала – словно черноглазый ястреб смотрит на мышь с огромными голубыми глазами. Мейдани, в изумрудных серьгах и широком колье, стягивающем стройную шею, явно чувствовала на себе этот взгляд. Ее полные губы улыбались, но при этом как будто подрагивали. Та рука, что не была занята бокалом, беспрестанно двигалась – то прикасалась к изумрудному гребню над левым ухом, то приглаживала волосы, то прикрывала грудь, которую выставлял напоказ узкий корсаж из серебристо-серого шелка. Не то чтобы у нее была очень внушительная грудь, однако на фоне стройного тела она казалась таковой, и сейчас создавалось ощущение, что она вот-вот выпрыгнет из платья. Можно подумать, Мейдани собралась на бал. Или вознамерилась соблазнить кого-нибудь.
