В этот момент из-за угла беседки вышли четверо пацанов лет 15–16, на голову выше нас и, судя по выражению лиц, явно не с добрыми намерениями. Я, хоть и не видел их до этого ни разу, вмиг понял, что перед нами те самые огры, а еще успел подумать о секундном засыпании пять минут назад, где я будто бы видел похожий сюжет. Один из парней осмотрел нас и газировку, а потом спросил:
– Кто такие, пацаны? Откуда, че здесь делаете?
– С 64-го, – за нас взялся говорить Эрни. – В «Универсам» ходили.
– А че, праздник какой-то намечается? – с неприятной улыбкой спросил самый высокий огр.
– День рождения у меня скоро.
– Опа, – в беседу вступил еще один пацан из компании. Зрачок на левом глазу у него был белесым и мутным, как у мертвой рыбы. – И сколько исполняется?
– Тринадцать.
Высокий радостно хлопнул в ладоши и, ехидно ухмыляясь, сказал:
– Так это мы удачно зашли. Может, пришьем его, пацаны? Почти возраст вступления стукнул.
На несколько секунд в разговоре повисла пауза, а затем самый первый заговоривший с нами обратился ко мне:
– Ты тоже с 64-го? Че-то не помню тебя тут. Этот вроде, – он кивнул на Эрни, – мелькает периодически, а тебя не видел.
– Я к бабушке с дедом на лето приехал.
Еще полминуты молчания, а потом пацан с мутным глазом сказал:
– Мы по беспределу не угораем, тем более с гостями. По-братски прошу – угостите водичкой? У вас их много, оставьте одну?
Выбора у нас, понятно, не было, и беседку мы покинули с тремя бутылками вместо четырех. На душе остался неприятный осадок, но хотя бы идти дальше стало полегче: я нес колу, Эрни – спрайт, а оставшуюся фанту мы тащили по очереди.
– Шакалье долбаное, – единственная фраза, которой мой друг прокомментировал минувшую встречу по пути до дома. Я ничего не сказал – мне было стыдно всякий раз, когда дело могло дойти до конфликта, и я пасовал, чтобы его избежать. Так же было и в этот раз.
Отнеся газировку, мы снова вышли на улицу. Солнце пекло так сильно, что находиться на нем долго было опасно, хотя в раннем детстве это нас не останавливало: мы носились по двору с утра до вечера прямо по невозможной степной жаре. Лет в пять у меня из-за этого случился солнечный удар. Помню только, что резко почувствовал слабость и отключился, а потом лежал дома с мокрым вафельным полотенцем на лбу. Местные ребята переносят такую погоду спокойнее – они ведь всю жизнь там.
Эрни предложил дойти до киоска поблизости: у него кончились сигареты, а там продавали поштучно. Пока мой друг отсчитывал мелкие монетки (сказал, что специально вытряс из копилки все пяти- и десятикопеечные), я стоял рядом, прячась под козырьком от солнца, и рассматривал витрину. Под тем же козырьком, как всегда, сидела старушка на табуретке и продавала жареные семечки. Большой кулек у нее стоит пять рублей, маленький – три. Сами кульки бабушка делает из газет, которые лежат рядом с ней и которые она между делом читает весь день. Я купил маленький кулек, но попросил насыпать сразу в карман, оттопырив его пошире.
Когда мы с Эрни сидели в беседке во дворе и щелкали семечки, он снова заговорил о скифском маге-оракуле:
– Умер этот колдун в пути и похоронили его тоже в пути. Кочевники же.
– А там сказано, где именно?
– Ага, конечно, – усмехнулся Эрни. – Точные координаты оставили, как на географии в школе: 46 градусов северной долготы, 44 – восточной широты. И указатели на всякий случай.
