Естественно они про брагу совсем позабыли. Проходит некоторое время, и супруга достает Юрку починкой какого-то там выключателя. У него выходной, «диван – телевизор – газета», но против такой силы как его жена не попрешь, необходимо с дивана вставать. Кряхтя и про себя матерясь, Юрок подставляет табуретку и лезет на антресоли (там у него хранится инструмент). Отодвигает в поисках отвертки валенки, и что он видит? Правильно, видит ту самую банку. Воровато оглядываясь, Юрка пододвигает банку поближе, откупоривает, нюхает, облизывается и аккуратненько отхлебывает, встав на мысочки. Надо сказать, бражка вышла на славу. И как же он забыл про нее, родимую-то?
Юрка достал отвертку, и починил злосчастный выключатель. После прилег на диван, потеребил газетку, пощелкал пультом, но душа его уже требовала еще раз залезть на табуретку. «А как без повода туда полезешь?», – думает этот партизан. «Что бы еще починить?» – прикидывает Юрок, и вспоминает, что в ванной кран давным-давно подтекает. А надо заметить, что у Юрки руки хоть и из нужного места растут, но лентяй он страшный. Все из-под палки.
Сказано-сделано. Отхлебнул он еще, ключ достал, чинит кран – мурлычет что-то. Душа-то уже запела!
Жена из кухни выходит, руки об фартук вытирает, и смотрит на него так с недоверием:
– Ты чего это?
– Да, вот, – отвечает, – кран текёт. Починяю.
– Он уж как полгода течет…
– Лучше поздно…, – философски изрекает Юрка.
– Ну-ну.
Естественно в процессе ремонта, Юрок не раз лазил на антресоли, и отхлебывал, опасно балансируя на табуретке. Раскраснелся. Трудится. Прямо сгусток энергии.
Но, все хорошее когда-нибудь кончается, и как Юрка не тянул, кран был починен. Что же дальше?
Когда жена в очередной раз выглянула из кухни, Юрок сидел на корточках в коридоре и возился с лыжами.
– Ты чего?
– Лыжи смазываю.
– Так июль на дворе.
– Готовь сани летом, – ответствует Юрка, знаток народных пословиц.
Жена пожимает плечами, и уходит дальше суп варить.
Вообщем, в очередной раз, когда он, потерявши уже всяческую бдительность, и порядком захмелев (с соседом он твердо решил не делиться, авось тот и не вспомнит), в очередной раз пригублял, покачиваясь на одной ноге (а надо заметить, что по мере опустения банки, пить из нее становилось все сложнее), вдруг слышит резкий женин окрик: – «Эт-то что такое?!»
От неожиданности он содрогается, а несчастная табуретка, не выдержавшая такой усиленной эксплуатации за один день, с треском ломается. Юрка грохается на пол, его заваливает валенками, коньками, и разными коробками. А в довершение этого позора ему на голову хлопается недопитая банка браги, и он благополучно отключается.
Крик, шум, гам и запах бражки по всей квартире. Жена визжит, дети плачут, а Юрок лежит на полу, раскинув руки, томно прикрыв глаза, и признаков жизни подавать не желает. Короче, караул!
Ну, там скорая, и все такое. Отвезли его в больницу.
Но самое интересное, что жена, когда пришла его проведать, сначала обматерила хорошенько, аж больные с соседних этажей сбежались на костылях (а чего, в больнице, поди, и развлечений-то нету), а после простила. Говорит: – «Я неправильно к тебе, Юрочка, относилась, руки у тебя золотые, и мужик ты справный. Я теперь воспрепятствовать не буду, выпивай, но только в выходные и по праздникам». Во как!
Он брел по улице ссутулясь и пряча руки в карманах пальто. Была осень, было пасмурно и зябко. Ветер гнал куда-то обрывки газет и клочки бумаг. Вокруг сновали тени прохожих – одинаковые, не имеющие лиц фигуры. Серая, призрачная масса. Впрочем, ему не было никакого дела до них. Пару раз его толкнули, но он даже не заметил этого. Во взгляде его ощущалась какая-то отрешенность. Взгляд был обращен внутрь себя. Он пытался еще раз нащупать им свое маленькое «я». Вспомнить, как ему хотелось тогда расширить его до размеров Вселенной, вычленить каждую крупицу, все разложить по полочкам, взвесить на ладони каждый атом, чтобы стало все совершенно просто и понятно, и было бы легко и просторно. Что бы зыбкие, матовые силуэты шагнули ему навстречу, и он смог различить проступающие контуры, и картина стала ярка и контрастна до рези, до боли в глазах. И захотелось бы крикнуть, крикнуть из последних сил, до последнего выдоха, и крик этот не принадлежал бы уже человеку, но существу, постигшему боль. И смысл. Смысл и боль. Прочувствовать это каждой клеткой, каждым клочком себя. А потом, будучи на пике, взять и разорвать эту Вселенную, рассеять мириады звезд вокруг, ведь в каждой ты сам. Сломать, скомкать и топтать, топтать, топтать до изнеможения. Наверное, это и есть смерть. Потому что дальше ничего нет, пустота. Больше уже ничто не имеет значения. Точка. Finita.
Его звали Герт, и он шел умирать. Это был высокий, худощавый человек средних лет с угрюмым скуластым лицом. Нет, Герт не был неудачником. Его не бросала жена, ибо жены у него никогда не было. Его фирма не банкротилась, так как никакой фирмой он не владел. Друзья его не предавали, потому что друзей у него не завелось.
