И даже когда его вынесло к берегу и он вылез из воды, то всё ещё помнил этот завиток, который стоял почему-то прямо, застывший, как на фотографии. Если бы его спросили, страшно ли было, когда он плыл через порог, он не знал бы, что сказать. Он не запомнил ничего, кроме ощущения быстроты, воды, плеснувшей в лицо, и этой странной кудрявой волны.
Выбравшись на берег, Юрка перебежал косу, поднялся наверх и скрылся в тайге. Он торопился и не заметил, что на песке рядом с его следом тянулась цепочка следов, оставленных чьими-то босыми ногами.
Тот же ветер, что пригнал тучи, расстелился по Енисею. Ему было где разгуляться на широких, в несколько километров, плёсах. Против устья Тунгуски, где встречались два течения, волна была особенно сильной. Водяные холмы суматошно плясали на одном месте, сталкивались с размаху; одни бежали дальше по Енисею, другие заходили в Тунгуску; подгоняя друг друга, доходили до пристани, били в её борта звонкими оплеухами.
Отголоски шторма мешали начальнику пристани сосредоточиться. Он сидел в своей комнате на втором этаже дебаркадера. На столе перед ним стояла пишущая машинка, которую он выпросил на полдня.
Начальник писал заявление.
Волна плеснула в борт. Начальник пристани поморщился, встал, походил по комнате, затем снова присел на краешек стула и, неуверенно тыкая пальцами в клавиши, отпечатал ещё несколько слов. Перечитав заявление, он уже собирался вынуть бумагу из машинки, но в это время без стука вошёл пристанский матрос.
– Бакен, Паша, сорвало на плёсе, вот что, – сообщил он. – В аккурат красный бакен-то, а несёт его на ту сторону. Неприятность может получиться, кто фарватера не знает…
Начальник, взяв бинокль, вышел на палубу. Вдали от пристани, посреди плёса толкалась на воде красная пирамидка. Её снесло к левому берегу – беда невелика, если бы там не было отмели. На ней бакен мог задержаться, и тогда пароход, который попытался бы – как и положено – пройти между бакеном и левым берегом, сел бы на мель.
– Непорядок, – нахмурился начальник. – Надо плыть…
– Куда плыть, Паша? – возразил матрос. – С того берега теперь на катере не выгрести – шторм. Да и не наше это дело: пусть обстановочный пост смотрит.
– Раз мы заметили – значит наше.
– Это правильно… Только ведь – шторм.
– Неси вёсла, – распорядился начальник. – На карбасе поеду.
Матрос принёс вёсла. Потоптавшись на месте и поскоблив затылок, он тоже спустился в лодку.
– А ты ещё куда? Вылезай! Один управлюсь! – прикрикнул начальник. Его внезапно охватила весёлая, лихая удаль.
Матрос поупирался немного, но Павел настоял на своём. В конце концов, он был главным на этой пристани.
Когда лодка вышла на плёс, ветер навалился на неё, и Павел, загребая одним веслом, с трудом выдержал направление. Нет хуже бестолковой речной волны. Она коротка и крута, и лодка, не умещаясь на ней, врезается носом в воду. А сзади уже догоняет другая, она разваливается и, шипя, лезет на корму.
Ветер срывал гребни волн, дробил их и нёс над рекой водяной пылью. Река дымилась. Лодка вставала на дыбы. Вода уходила из-под вёсел. Когда Павел заносил вёсла назад, то чувствовал упорное сопротивление ветра. Воздух стал неподатливым, как вода. Это был настоящий шторм!
Над головой Павла промелькнула чайка. Ветер швырял её, как лоскут бумаги. Павел смахнул рукавом брызги с лица, посмотрел ей вслед и усмехнулся. Даже чайка не могла справиться с этим штормом!
Тяжелее всего было буксировать обратно бакен. Если бы не ветер, то Павел не справился бы с ним. Но на обратном пути ветер помогал ему.
Пока он устанавливал бакен и привязывал к нему якорь, в лодку набралось порядочно воды. Лодка лениво переваливалась через волны. Вода перекатывалась от борта к борту, увеличивая крен, но вычерпать её Павел не мог, потому что нельзя было бросить вёсла.
Поставив бакен, он повернул к берегу.
В эту минуту и подошла волна…
Она была большая, но подкралась незаметно и ударила сбоку. Хлестнула в борт и на секунду встала над ним прозрачной, пузырящейся стенкой. Гребень обрушился на колени Павлу, и лодка, сразу огрузшая, уже не смогла взобраться на следующую волну и часть её приняла в себя. Павел повалился на борт. Лодка перевернулась, обнажив занозистое белёсое брюхо.
Вода была тёплой – это единственное, что Павел сообразил, прежде чем новая волна подхватила его и швырнула в сторону. Павел нырнул в эту волну, пытаясь пробить её, и ухватился за лодку. Ему удалось это сделать. Он взобрался на днище и вцепился ногтями в мягкие, разбухшие доски.
Подняв голову, он увидел, как внезапно раздвинулись берега. Где-то далеко-далеко, за частоколом лохматых всплесков, виднелась пристань. Но даже и теперь Павел не испугался. Для этого он был слишком занят. Волны перекатывались через него. Вода хлестала в лицо, наваливалась на плечи, стараясь оторвать руки от днища, и он изо всех сил цеплялся за доски. Он не очень-то хорошо плавал, начальник пристани, и сейчас, прижимаясь щекой к шершавому днищу, надеялся, что с берега его видели и вышлют помощь.
