– Кто «она»?
– Елизавета Максимовна.
– Значит, не «она», а Елизавета Максимовна. Тебе, Шмель, понятна разница?
«Исключит», – подумал Костя. И внезапно всё стало ему безразлично. Ему больше не хотелось отвечать. Все они заодно.
– Куда хотели выбирать Дутова?
Молчание. Счастливый горнист с картины победно смотрел на Костю. Дать бы ему, чтобы не трубил!
– Костя, я тебя спрашиваю. – Голос Веры Аркадьевны уже не такой скучный.
– Звеньевым.
– Дутова? – с удивлением спросила Вера Аркадьевна.
– Дутова! – воскликнула Лина Львовна. – Вера Аркадьевна, ведь Дутов…
– Хорошо, Линочка, хорошо… – проговорила Вера Аркадьевна. – Дутова я знаю.
«Может, не исключат?» – подумал Костя.
– Костя, а с уроков тебя тоже напрасно выгоняли?
«Всё-таки исключит», – подумал Костя. Ему было очень жалко себя. Он стоял одинокий и беспомощный. Он отвечал на один вопрос, а ему задавали другой. И весь этот разговор не имел смысла – всё равно исключат.
– Я жду, Костя.
– Не напрасно.
– Хорошо, что ты хоть это понимаешь, – сказала Вера Аркадьевна. – Но разве нельзя сделать так, чтобы не выгоняли? Ты думаешь, учителю приятно тебя выгонять? Ты ведь способный мальчик, Шмель…
Голос у Веры Аркадьевны уже совсем не противный. Она смотрит на Костю так, будто ей очень обидно, что есть на свете человек Константин Шмель, который способен много сделать хорошего и не делает этого. А Костя в этот момент думает, что сейчас самое время сказать про ракету и тогда ещё можно на что-то надеяться. Ведь Вера Аркадьевна очень любит, когда говорят про ракету.
Но в этот момент Костя замечает, что Вера Аркадьевна бледнеет. Она наклоняет голову, и лицо её становится беспомощным. Она как будто хочет проглотить что-то и не может. Руки её шарят по карманам кофты. Она достаёт стеклянный пузырёк. Она делает всё это очень спокойно, но в спокойствии этом есть что-то страшное.
– Вера Аркадьевна! – Лина Львовна вскакивает со стула.
Вера Аркадьевна открывает пузырёк и лижет пробку.
– Вера Аркадьевна, я позову кого-нибудь! – взволнованно говорит Лина Львовна.
– Что с тобой, Лина? – спрашивает Вера Аркадьевна. – Ничего не случилось. Мне просто нужно принимать это время от времени… Так что же, Костя?
А Костя, который не знает, что у Веры Аркадьевны больное сердце, всё же понимает – чуть не случилось что-то ужасное. Такое, когда звонят телефонные звонки и приезжает машина «скорой помощи». И люди тогда толпятся у этих машин, как будто это очень важно – заглянуть в лицо тому, на носилках. Костя не знает, что у Веры Аркадьевны бывает так и дома, когда она проверяет тетради; и в трамвае – когда она едет в школу с другого конца города. Косте кажется, что это он виноват во всём. Приготовленные слова вылетают из его головы, и он торопливо говорит. Не для себя – для Веры Аркадьевны, чтобы ей было лучше, чтобы вокруг стало светлее, чтобы всё быстрее кончилось.
– Я обещаю, Вера Аркадьевна. Честное слово!
В эту минуту он верит в свои слова. Он верит, что будет собирать пузырьки, дружить с Викой Даниловой, перестанет строить рожи на уроках и дразнить Дутова.
А Вере Аркадьевне уже лучше. Это прошло. Когда это не проходит быстро, пузырьки уже бесполезны. И Вера Аркадьевна верит Косте. Ей всегда легче поверить хорошему, чем плохому.
– Иди на урок, Костя, – говорит она. – Только на урок, а не слоняйся по коридору. Скажи, что я тебя задержала.
Дверь открывается и закрывается.
– Вера Аркадьевна, вам плохо? – спрашивает Лина Львовна.
Вместо ответа Вера Аркадьевна достаёт из стола бумажку. Она показывает её Лине Львовне. Там написано: «Вера Аркадьевна, зайдите срочно в пионерскую комнату. Неизвестный».
– Помнишь, Лина, – говорит Вера Аркадьевна, – я к тебе заходила… Ну, тогда… Это ведь он написал. У него с первого класса буква «д» с закорючкой. Никак я не могла отучить его от этой закорючки.
Но Лина Львовна всё ещё не может опомниться.
– Ой, Вера Аркадьевна, как я испугалась! Вы такая бледная стали.
– Ты знаешь, зачем он это написал? – спросила Вера Аркадьевна.
– Не знаю, – говорит Лина Львовна.
– Он ведь тебя пожалел. Они очень теряются, когда плачут взрослые. Им кажется, что весь мир рушится.
– Я больше не буду плакать, – смущённо говорит Лина Львовна. – Я постараюсь никогда не плакать, Вера Аркадьевна.
– Так уж и обещаешь, – улыбается Вера Аркадьевна. – Не обещай. Никогда не плачут только равнодушные люди. Я думаю, ученик Шмель тоже умеет плакать. Только он уходит плакать в уборную. Ты пойди, Линочка, разыщи его. Он сейчас, наверное, стоит в коридоре и думает – исключу я его или нет? А с Елизаветой Максимовной я о нём поговорю.
– Ой, Вера Аркадьевна! – восклицает Лина Львовна, вдруг снова почувствовавшая себя ученицей.
Вера Аркадьевна засмеялась:
– Иди, иди, Линочка.
Тем временем Костя шёл по коридору третьего этажа. Он так и не понял, исключили его или нет. Скорее всего – нет. А может быть, исключили… Костя представил себе, как от станции к станции летит на папину льдину радиограмма. И везде – на Диксоне, на Вайгаче, на Земле Франца-Иосифа – полярники хмурятся и переживают за папу, потому что его знают на всём Севере.
