Задумавшись, Костя опустил голову, а когда поднял её, услышав шаги, прятаться было уже поздно. Рядом с ним стояла Елизавета Максимовна.
– Почему ты не на уроке?
– Вы же сами…
– Я знаю, что сама, – спокойно сказала Елизавета Максимовна. – Почему ты не торопишься?
Костя стоял, переминаясь с ноги на ногу. И вдруг он ощутил короткие и злые толчки пульса, будто Невидимка стучал по его голове маленьким молоточком. Костя понимал, что лучше не связываться, лучше молчать, но и на этот раз Невидимка оказался сильнее его.
– А я что – бежать должен?
– Должен, – твёрдо сказала Елизавета Максимовна. – Если тебе приказывает учитель, будешь бегать – и всё, что угодно.
– Я не буду бегать, – ответил Костя.
Елизавета Максимовна смотрела на Костю очень холодно и спокойно. Она смотрела так, будто за его спиной стоял другой человек, к которому она и обращалась. Костя потупился.
– Почему ты боишься смотреть мне в глаза?
– Нипочему, – сказал Костя.
«Нет, это невозможно, – подумала Елизавета Максимовна. – Или я, или этот мальчишка. Неужели я не могу сломить его? Да-да, именно так. Ибо воспитывать – значит ломать, неумолимо отсекать всё гнилое. Пусть сейчас ему больно, но потом он сам будет мне благодарен. Пусть сейчас смотрит на меня зверем – детские обиды проходят быстро… Но если я сегодня разрешу ему со мной спорить, то завтра… Кто знает, что будет завтра! Они не любят меня, – думала Елизавета Максимовна. – Но это не имеет значения. Я выполняю свой долг, и нужно быть твёрдой».
Мысль о том, что она всегда была решительна и справедлива, наполнила гордостью душу Елизаветы Максимовны. Прошедшие годы казались ей подвигом, который никогда и никто не оценит. Это было немного грустно, но во всякой грусти есть что-то приятное. Вспоминая о своей жизни, человек всегда становится немного добрее, и сейчас Елизавета Максимовна, пожалуй, могла бы простить Костю.
– Если ты, Шмель, дашь мне честное слово…
– Я не дам слово.
– Тогда Шмель – кончено.
Елизавета Максимовна повернулась и медленно пошла прочь. А из кабинета завуча навстречу ей вышла Лина Львовна. Они встретились на середине коридора, и Лина Львовна посторонилась – пожалуй, слишком поспешно.
«Вот Лине я сумела внушить уважение, – подумала Елизавета Максимовна. – Это уже на всю жизнь». И внезапно, повинуясь какому-то неожиданному для неё порыву, быть может всё ещё продолжая спор с учеником Шмелём, она спросила:
– Линочка, скажи мне… Вот ты у меня училась… Как относился ко мне твой класс?
Лина Львовна широко открыла глаза. Не в обычае Елизаветы Максимовны было задавать такие вопросы.
– Только говори честно.
– Мы… к вам?
– Ну-ну, смелее.
– Мы вас боялись, – тихо сказала Лина Львовна. – Мы всегда вас боялись.
И теперь уже Лине Львовне показалось, что за её спиной стоит человек, на которого смотрит Елизавета Максимовна.
– Мне нужно идти, – ещё тише сказала Лина Львовна.
– Иди.
Елизавета Максимовна твёрдым шагом подошла к двери с сине-белой табличкой и взялась за ручку.
Только теперь Лина Львовна увидела Костю.
– Что же ты не идёшь в класс?
– А меня исключили? – спросил Костя.
– Пока нет.
– А на льдину она всё равно напишет, – уныло сказал Костя.
– Не «она», а Елизавета Максимовна.
– Ну да, Елизавета Максимовна…
– Не напишет, – сказала Лина Львовна. – Я тебе обещаю. Если, конечно, ты ещё чего-нибудь не выкинешь.
– Правда? – спросил Костя.
– Правда, – ответила Лина Львовна.
– Тогда я вам про ПеЗе расскажу. Вы ведь про ПеЗе ещё не знаете.
– Знаю, – сказала Лина Львовна. – Мне уже рассказали. По секрету. Очень вы хорошо придумали.
– Кто рассказал! Орловская?
– Так ведь по секрету же, Костя.
– Конечно Орловская! – возмутился Костя. – Ну, она ещё у меня получит!
– А обещание? – спросила Лина Львовна.
– А она не сейчас получит. Летом. Когда в седьмой класс перейдём. А я вам тогда про школу расскажу! Вы знаете – в нашей школе Пётр Первый учился, царь. Все ребята говорят.
– Ты забыл, Костя, что я тоже здесь училась. Я это давно знаю. Только не понимаю, как он мог здесь учиться. Ведь он построил наш город, когда уже был взрослым.
Но Костю сбить не так просто.
– А он сначала построил, а потом стал учиться. Тогда все цари неграмотные были. Они только по-немецки читать умели.
И Костя убежал, не дожидаясь ответа. Последнее слово осталось за ним, а это всегда приятно. Особенно если говоришь с человеком, который понимает шутку.
Когда меня вызвали к Вере Аркадьевне, я здорово напугался. Я думал, меня вообще исключат. А меня не исключили. За что меня исключать? Я же ничего такого не сделал. У меня просто характер нетерпеливый. Если за это исключать, так, может, в школе одни первоклассники останутся. Они как раз терпеливые. А я вот никак не могу терпеть. Когда нам станки привезли новые, я прямо с урока хотел бежать. И все ребята хотели. Нам было в окно видно, как их выгружали. Я даже Владимиру Ивановичу сказал:
– Владимир Иванович, отпустите нас. Мы, честное слово, всё дома выучим.
– Хорошо, – сказал Владимир Иванович, – я вас отпущу за пять минут до конца. Только не шуметь. Идти на цыпочках.
Я говорю:
