И всё-таки не похож он был на директора. Почему, это я объяснить не сумею: и сидел он не как директор, и смотрел не как директор. Евдокимыч, например, когда стал директором, сразу себе галстук купил. А у нового не было ни галстука, ни даже рубашки, а толстый такой свитер под пиджаком.
– Зовут меня Иван Сергеевич, – сказал директор.
– Мы знаем, – ответил Батон.
– А что вы ещё знаете? – спросил директор.
– А всё, – ответил Батон. – Вы – директор. Жить будете возле бухты. Скоро, наверное, обратно уедете.
– Почему ты так думаешь?
– А вещей у вас мало, – сказал Батон.
Директор усмехнулся. Вот тогда я у него серебряный зуб и увидел.
– Может быть, и не уеду, – сказал директор. – Может быть, мне здесь понравится.
– Не понравится, – мотнул головой Батон. – У нас скучно. Кина нет… В Приморск нужно ездить.
– В одном «кине» всё и дело? – спросил директор. – Или ещё есть причины? Может быть, тебе одному скучно, а другим весело?
– Библиотека маленькая, – сказал Умник.
И тут получилось как-то так, что все стали жаловаться. Девчонки просто хором орали про то, какие они несчастные. Магнитофона в школе нет, а без магнитофона им новые танцы не записать и не выучить. Драмкружка тоже нет, а без кружка все их таланты пропадают начисто. Ну какие у них могут быть таланты, разве что макароны варить, вроде нашей Людки. Так и то она макароны только на экзамене варила, а дома ничего не делает.
Я считаю, что девчонки на земном шаре существуют совершенно напрасно. Без них мы бы спокойно прожили, и в классе было бы меньше крику. А они ещё и на нас стали жаловаться. Мы и грубияны, мы и дерёмся, мы и ругаемся.
Нашли кому жаловаться – директору! Да ещё и директор он без году неделя и, может, завтра уедет.
Ребята тоже не лучше. Сидят и ноют про наш посёлок, что футбольное поле у нас всё в камнях, мячей нет, зимой катка нет – негде шайбу погонять.
Одни мы с Колькой сидим молчим. Колька вообще много говорить не любит, а я терпеть не могу ныть да жаловаться, хотя мне, может, скучнее всех.
Директор всё-таки заметил, что мы молчим.
– А вот вы почему молчите? Всем довольны, что ли?
Колька промолчал. А я ответил:
– Да смешно просто слушать! Катка у них нет. Вон целое море под боком. Расчисти лёд и катайся. Поле у них в камнях! Возьми и убери камни.
– Чего же ты не расчищаешь и не убираешь? – спросил Умник.
– А мне что, больше всех надо?
– Мурашов у нас только по советам специалист, – вылезла Наташка Кудрова. – А работать ему нельзя, он гордый.
– Я могу эти камни один убрать, – спокойно сказал я директору, будто и не слышал Наташку. – Только…
– Только что?
– Ничего, – сказал я. – Не люблю, когда ноют.
Ребята на меня зашумели. В нашем классе никто правды не любит, если она неприятная. Все хотят приятную правду слушать, а я ни с кем не собираюсь любезничать. У меня что заслужил, то и получишь.
Директор внимательно посмотрел на меня, почесал подбородок и спросил:
– А точно – один можешь убрать?
– Могу.
– Добро. Иди убирай.
– Когда?
– Сейчас.
– А урок?
– А ничего, – сказал директор.
Я стою и соображаю: может, он шутит? Да нет, как будто бы смотрит серьёзно, не улыбается.
Повернулся я к окну. За окном – дождь, по стеклу капли ползут, над крышами не то пар, не то туман плавает. Смотрю я на окно и мысленно вижу раскисшую площадку, мокрые камни и себя в грязи по самые уши.
– А если я не пойду? – спросил я.
– Не пойдёшь, так и не пойдёшь.
– И ничего мне не будет?
– Конечно нет, – сказал директор и улыбнулся.
Вот эта улыбочка всё и решила. И ещё то, что в классе вдруг очень тихо стало.
– Тогда пойду, – сказал я.
– Иди.
Спустился я в раздевалку, взял в кладовке лом и вышел во двор. Дождь шёл такой средненький – без ветра и как будто не из туч, а прямо из воздуха. Этот дождь может сто лет капать.
Иду на поле и думаю: зачем я с этим делом связался? И что это за директор такой, если он меня вместо урока посылает камни ворочать? Получается, будто я какой-то герой, только герой дурацкий, потому что все сидят в тепле и жалуются на скучную жизнь, а я сам напросился в грязи ковыряться.
С поля школу хорошо видно. Наверное, им тоже меня видно неплохо. Наверное, смотрят они на меня сейчас и жутко довольны, что Мурашова на «слабо» взяли. От злости схватился я за самый большой камень. Хотел его поддеть ломом, а он в земле сидит ещё метров на сто. Тут надо копать триста лет. Разозлился ещё больше и думаю: «Вот уйду сейчас домой и не приду сегодня в школу вообще. И никто ничего мне не сделает, раз меня посылают работать вместо бульдозера. Отволоку только один камень – и уйду».
Выбрал камень поменьше, перекатил его за край поля. «Ладно, – думаю, – пускай не один будет, а три». Перекатил три. Стало жарко. «Ладно, – думаю, – пускай будет десять». Перекатил десять. Стал считать, сколько осталось, – а там всего одиннадцать штук, кроме самого большого. И тогда я решил убрать всё и пойти не домой, а в школу. Пускай им совестно будет – всем, и директору этому тоже.
Откатил ещё два камня, смотрю – Колька идёт, тоже с ломом. Мне смешно стало.
– Ну что, – говорю, – и тебя на «слабо» взяли? Теперь у нас в классе два таких дурачка?
