Отец у меня вроде изобретателя. А работает он на тракторе «Беларусь». У этого трактора спереди нож, как у бульдозера, только поменьше. А сзади – ковш, как у экскаватора. Этот трактор может и дорогу расчистить, и песок сгребать в кучу, и канавы копать. В общем, механизмов на нём навешено много, но отец для трактора всё время что-нибудь новое изобретает. Один раз изобрёл захват, чтобы столбы для проводов брать с земли и в ямы устанавливать. За это ему премию выписали. Но не успел он премию получить, как захват сломался, да ещё вместе с ковшом. За это его премии лишили, неделю он трактор ремонтировал, и ещё мама ему выдала так, что он два дня в нашей с Людкой комнате ночевал.
Но изобретает отец только вечером и когда выпивши. Днём он просто работает.
Он и расписание для меня изобрёл вечером. Я точно помню, как раз в тот день получка была.
Сидели мы на кухне, ужинали. Только мы поужинали, отец говорит:
– Витёк, давай карандаш и бумагу.
– Зачем? – спрашиваю.
– Расчёт сделать. Расчёт твоей жизни. Много времени зря тратишь, вхолостую она у тебя вертится.
Я говорю:
– А у меня времени хватит. Куда мне его девать?
– Это тебе теперь так кажется. А вот будет тебе сорок восемь, как мне, тогда узнаешь, хватит или не хватит. Я тебе сейчас математически докажу.
Мама внимательно так посмотрела на отца и спрашивает:
– Небось в столовую заходил? Портвейн пил разливной?
– Ну да ещё…
– Что ж тогда тебя на арифметику потянуло?
– Да не пил я портвейна!
– Завтра ведь всё равно узнаю!
– Завтра… – сказал отец, – завтра, завтра не сегодня, так лентяи говорят. Тащи, Витёк, принадлежности.
Принёс я ему. Он говорит:
– Считай и записывай. Значит, так… Один умножь на триста шестьдесят пять.
Я говорю:
– Это трудно. Мы ещё высшую математику не проходили.
– Ты не остри, а записывай. Дели теперь на двадцать четыре.
– Разделил.
– Теперь ещё на тридцать дели. Сколько получается?
– Пятьсот семь тысячных.
– Вот так, – с удовольствием сказал отец. – Если в сутки ты проспишь только один час лишний, то… Умножаем на триста шестьдесят пять – это часы… делим на двадцать четыре – сутки… делим на тридцать – месяцы. Сколько там?
– Пятьсот семь тысячных.
– Вот. Пятьсот семь тысячных! Считай – полмесяца в год псу под хвост ты выбрасываешь, если спишь лишний час. Считай, что эти полмесяца ты не живёшь, они у тебя из твоей жизни вычеркнуты. А за всю жизнь года три набежит.
Мама убирала со стола и не обращала внимания на нашу арифметику. Но когда она услышала, что один час превратился в три года, то заинтересовалась. Она присела возле отца и заглянула в бумажку.
– Вычислил-то правильно?
– Ага… – сказал отец. – Поняла теперь? Математически можно учесть абсолютно всё.
– Давай тогда мою задачку реши, – попросила мама.
Отец обрадовался, заулыбался. Мама на его математику всегда – ноль внимания. А тут – сама просит!
– Ну, ну… – говорит отец. – Каковы условия задачи?
– Таковы…
Мать усмехнулась, и я сразу понял, что сейчас она ему выдаст. А отец ничего не заметил, потому что портвейн он, конечно, по дороге всё-таки выпил.
– Вот мои условия, – сказала мама. – Сначала ты двенадцать умножь на два.
– Двадцать четыре, – бодро ответил отец.
– Нет, ты запиши.
– Запишем, – согласился отец и вывел на бумаге двадцать четыре.
– Теперь так… Если считать от двадцати лет и посейчас… Это будет тридцать. Умножай всё на тридцать.
– Семьсот двадцать.
– А теперь умножай ещё на рупь пятьдесят.
– На один и пять десятых? – спросил отец.
– Нет, на рупь пятьдесят, – твёрдо сказала мать.
– Одна тысяча восемьдесят рублей.
– Вот тебе и арифметика, – сказала мама. – Вот тебе и портвейн с получки. Тысячу восемьдесят рублей ты только на этом из семьи вынул за все годы. А если считать между получками, да праздники, да Ваську Соломонова, да остальных забулдыг, которых ты поишь… Тут на три умножить – ещё и мало. Ну, пускай на три… Тут я и сама вычислю. Три тысячи двести сорок рублей – с ума сойти! Дом можно купить!
– Дом у тебя есть, – возразил отец.
– Значит, на другое бы что полезное пошло!
– Мопед «Рига», например, – намекнул я, – всего сто девяносто рубчиков.
– Всего! – возмутился отец. – Ты их заработай сначала, сто девяносто!
– Ты же обещал.
– Обещал – будет.
– Когда?
– Своевременно.
– Когда помру?
Отец посмотрел на меня с какой-то, мне показалось, обидой. И меня сразу будто кольнуло. Зря я, наверное, вякнул насчёт мопеда. Получается, что все мы против него одного. Как будто он нам вредитель. И всегда во всём виноват. А тут ещё Людка! Сидела всё время тихо, только глаза таращила, а теперь сообразила:
– А сапожки всего пятьдесят стоят.
Людка старше меня на три года, но я её как хочу зажимаю.
– Ты сиди, – говорю, – повариха. За эти сапожки ты ещё сто раз перекувырнёшься.
Людка на меня не смотрит, а обращается к маме. Тянет таким капризным голосом, будто у неё соску отняли.
– Мам, – говорит она, – Витьке, значит, мопед можно, а мне даже сапожки нельзя?
– И думать не мечтай! – отвечает мама. – Пятьдесят рублей! С ума совсем посходили! И за десятку поносишь, не развалишься.
– А Витьке…
