Подушка была мокрой от слез. Женщина тихонько вздохнула, перевернула ее и снова
задремала, на этот раз без снов.
3 Наука любви (
—Когда воевать-то пойдете? — спросил Никита Судаков у зятя, налаживая парус.
Тот нерешительно переминался с ноги на ногу
— Тоже мне тайна, чудак человек.— Никита хмыкнул. — Любая баба тебе скажет, что пока
снег не выпал да реки не встали, конницу в Ливонию пускать не след — потонете в грязи.
Зимы там сиротские, льда крепкого до Святок не бывает, вот и выходит, что до января вы
туда не тронетесь. Прав я?
— Прав, все так.
— Что ж, время еще есть. Сейчас у нас конец июля, посмотрим, как оно сложится. Бумаги,
кои нужны тебе будут, в усадьбе лежат, в ларце. Ключ я тебе отдал. Давай, Федор
Васильевич, обнимемся на прощанье.
— Спасибо тебе, Никита Григорьевич.
— Феодосию с Марфой береги.
Судаков вывел лодью на середину реки и помахал рукой. Поднявшись на галерею крепости,
Федор смотрел, как уходит вдаль лодья по простору Ладоги — туда, где играла веселая,
легкая волна.
Феодосия сидела в сводчатой комнате, что выходила на двор аптеки, склонившись над
каменной ступкой. На столе лежали Die Grosse Wundartznei4 Парацельса, которую ей
одолжил хозяин аптеки, и один из семи томов De Humani Corporis Fabrica5 Андрея Везалия.
— Все же, фрау Тео, не могу я согласиться с вами, — сказал Ганс Штейн, пожилой, но
шустрый не по годам аптекарь. — Травы — это прекрасно, ими лечил еще Гиппократ, но
травы не панацея. Хирургия, — он наставительно поднял палец, — приходит на помощь
тогда, когда все остальное бессильно.
— Забота врачевателя, герр Штейн, — суховато возразила Феодосия, — вылечить болящего
до того, как дело дойдет до пилы.
— Хотел бы я посмотреть, фрау Тео, какими травами вы будете пользовать конечность,
подлежащую ампутации, — пожал плечами Штейн. — Вы можете снять симптомы
воспаления, но не можете остановить гангрену.
— Большинство ампутаций, герр Штейн, — Феодосия сняла с полки склянку с жидкостью, —
происходят из-за того, что в рану попадает грязь.
— И как же грязь приводит к воспалению? — насмешливо спросил Штейн.
— Попробуйте размазать грязь, да и любую субстанцию, по неповрежденной коже. —
Феодосия добавила в ступку пару капель содержимого склянки. — Например, сок ядовитого
растения. Вы можете получить ожог, но не умрете. Но если на коже будет хоть малая
царапина, то яд попадет в кровь, и она понесет его к сердцу.
— Но при чем тут яд? — всплеснул руками Штейн. — Грязь, что у нас под ногами, не
ядовита, иначе мы бы все бы давно перемерли.
— Не знаю, герр Штейн, — Феодосия смотрела, как пузырится в ступке резко пахнущая
кашица. — Может, вокруг нас существуют невидимые человеческому глазу вещества,
которые вызывают воспаление. Вот, — подвинула она ему ступку, — что скажете?
Аптекарь понюхал и одобрительно поцокал языком.
— Неплохо, очень неплохо. Теперь добавьте толченый мел, он там, слева, и можно делать
пилюли.
Прислонившись к дверному косяку, Маккей любовался Феодосией. Утренний свет золотил
сколотые на затылке косы, покрытые легким чепцом. На ней было простое темное платье с
длинным черным передником. Она склонилась над столом, чуть прикусив губу. Штейн
негромко приговаривал: «Да-да, именно такого размера. Чуть меньше — и ее легко можно
выронить, чуть больше — и будет трудно глотать».
Джеймс кашлянул.
4 «Большая хирургия» (
5 «О строении человеческого тела» (
— Приветствую, вас, капитан, какими судьбами? — расплылся в улыбке аптекарь. —.
Надеюсь, на «Клариссе» все здоровы?
— Здоровей некуда, однако, герр Штейн, путь нам предстоит долгий, и хорошо бы пополнить
запасы корабельных снадобий.
— Разумеется, — захлопотал аптекарь. — Собрать вам все по обычному списку?
— Да, как всегда. Пришлите кого-нибудь, как все будет готово, я приеду и расплачусь.
— Прямо сейчас и займусь. — Штейн вышел из комнаты.
— Знаете, миссис Тео, вы оказались правы, — признался Джеймс, когда они остались одни.
— В чем же? — она стояла очень прямо и вертела в пальцах нож для разрезания пилюль.
— Положите нож на стол, прошу вас, а то я начинаю вас бояться, — улыбнулся Маккей. — А
правы вы насчет грязи. Смотрите — он закатал рукав льняной рубашки. Рука была смуглая и
крепкая, вдоль нее змеился давний извилистый шрам. — Мне должны были отрубить руку,
но я был ранен, рана загноилась, и Салих Рейс6, наместник султана в Алжире, приказал ее
сначала вылечить, а уж потом рубить.
— За что вас так?
— За второй побег. За первый бьют кнутом, за второй отрубают руку, за третий — нос и уши,
— скучным голосом объяснил капитан. — Так вот, миссис Тео, арабский лекарь промывал
мне рану холодной водой и настоями из трав и велел перевести меня из подземной тюрьмы
в чистое помещение. Как видите, рука осталась цела.
— Наместник вас помиловал?
— Нет. Как только рана зажила, я бежал в третий раз.
— Долго вы были в плену? — голос ее дрогнул.
— Пять лет. Миссис Тео, не хотите взять детей и прогуляться верхом?
— Не откажусь. Петя как раз должен сейчас прийти домой, а по пути заберет Марфу с
немецкого.
— Вот и славно. Я зайду к Клюге через час, будете готовы?
— Да. Благодарю вас, капитан.
