«Нам не следует слишком оправдываться за ту роль, которую Америка играет в мире. Нам не следует это делать — ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Нам не следует слишком много говорить о том, что Америка собирается делать. Другими словами, нам не надо бить себя в грудь, носить власяницу. Ну хорошо, мы выведем войска, мы сделаем то, мы сделаем это и тому подобное. Потому как я полагаю, мы должны сказать, например: „Кому Америка угрожает? Кому, по-вашему, пристало бы играть эту роль?“»[417]
Обращение к национальному интересу в его абсолютной форме, как это было сделано Никсоном, трудно применить в качестве единственной организационной концепции международного порядка. Условия, по которым определяется национальный интерес, слишком часто меняются, а возможные изменения в интерпретации слишком велики, чтобы быть единственным надежным проводником в линии поведения. Необходимо, как правило, некоторое соответствие ценностей для появления элемента сдержанности.
Когда Китай и Соединенные Штаты впервые начали иметь дело друг с другом после перерыва в 20 лет, обе стороны обладали разными, если не противоположными, ценностями. Консенсус по вопросу о национальном интересе при всех трудностях был самым значимым элементом, которого можно было достичь. Идеология привела бы обе стороны к конфронтации, заставив помериться силами по широкому кругу проблем.
Достаточно ли одного прагматизма? Он может обострить столкновения интересов так же легко, как и урегулировать их. Каждая из сторон будет знать свои цели лучше, чем другая сторона. Многое будет зависеть от прочности своих внутренних позиций: уступки, необходимые с прагматической точки зрения, могут быть использованы внутренними противниками как проявление слабости. Отсюда постоянное искушение поднять ставки. В первом опыте ведения дел с Китаем вопрос состоял в том, как сочетаются формулировки интересов или как помочь им сблизиться. Рассуждения Никсона и Чжоу Эньлая предоставляли рамки для нахождения совпадений интересов; мостиком для этого послужили Шанхайское коммюнике и неоднократно дебатировавшийся параграф о будущем Тайваня.
Обычно коммюнике живут недолго, прозябая на полках. Они определяют больше настроение, чем направление. Но судьба коммюнике, подводившего итог визиту Никсона в Пекин, оказалась иной.
Руководителям нравится создавать впечатление, будто коммюнике возникают сразу в своей полной форме в их головах и из разговоров со своими партнерами. Они не опровергают распространенное мнение о том, что руководители сами пишут и обсуждают каждую запятую в коммюнике. Опытные и мудрые лидеры прекрасно понимают истинное положение вещей. Никсон и Чжоу Эньлай понимали опасность того, чтобы обязывать руководителей составлять проект итогового документа при цейтноте во время встреч в верхах. Обычно люди с сильной волей — именно поэтому они и занимают те посты, которые занимают, — не в состоянии решить проблему цейтнота, когда времени не хватает, а средства массовой информации настаивают на публикации итогового документа. В результате дипломаты часто приезжают на крупные встречи с почти готовым проектом коммюнике.
Никсон направил меня в Пекин в октябре 1971 года — во второй раз — именно с этой целью. Во время состоявшихся обменов мнениями было решено, что кодовым названием этой поездки будет Поло II. Наше воображение полностью исчерпало себя после названия первой поездки Поло I. Главной целью Поло II ставилось согласование коммюнике, которое китайское руководство и президент могли бы одобрить по завершении поездки Никсона четырьмя месяцами позже.
Мы прибыли в Пекин во время беспорядков в китайской правительственной структуре. За несколько недель до этого назначенного преемником Мао Линь Бяо обвинили в попытке государственного переворота, размеры которого официально никогда не раскрывались. Существуют разные объяснения. Преобладало на то время мнение о том, что Линь Бяо, составитель «маленькой красной книжицы» — цитатника Мао, очевидно, решил, что безопасность Китая будет лучше обеспечена на основе возвращения к принципам «культурной революции», чем при помощи маневров с Америкой. Предполагалось также и то, что тем самым Линь Бяо фактически выступил против Мао Цзэдуна с позиций, более близких прагматическому подходу Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина, и что его открытый идеологический выверт являлся способом оборонительной тактики[418].
Признаки кризиса виднелись повсюду вокруг нас, когда мои коллеги и я прибыли в Пекин 20 октября. По пути из аэропорта мы проезжали плакаты со знакомыми лозунгами «Долой американский империалистический капитализм и его прихвостней». Некоторые из плакатов были на английском языке. Листовки аналогичного содержания лежали в наших комнатах в государственной резиденции для гостей. Я попросил моего секретаря-референта собрать и вернуть их сотруднику китайского протокола, сказав, что их оставили предыдущие жильцы.
