Бог воспевается как трезубец[980], разумеется, не потому, что он создал триады, а скорее потому, что он — полновластный хозяин триадической раздельности, но вовсе не ее творец. Вот каково подлинное объединенное.
99. Однако описанное не есть собственно объединенное, поскольку мы, попытавшись увидеть как единое, но оказавшись не в состоянии узреть его единого единства, по аналогии с первым множественным стали считать его таким же множественным, как и оно; первым же множеством оказывается триада. Потому мы по аналогии предположили, что оно является триадическим, и поэтому-то оно — также по аналогии — будет выходить за свои пределы. Ведь внутренняя триада стоит ниже его как умопостигаемое, умное и находящееся между ними, а внешняя в таком случае воспринимается как соименная — связанная с теми же самыми именами и соответствующими им предметами.
Следовательно, необходимо или говорить именно так, или же, допустив в этом полном единстве какое-то ослабление, полагать, что всякий космос, возникнув в себе в том состоянии, до которого ему по природе было свойственно дойти, затем предоставил в себе место для ипостаси того, что следует за ним, но сам уже не снизошел к этому, подобно тому как космос душевной сущности, дойдя до какого-то состояния, остановился; вот это-то его состояние и воспринял телесный космос[981]. Умной космос достиг своего завершения в душевном, точно так же как умопостигаемый — в умном; это имеет отношение именно к последнему. Стало быть, при этом умопостигаемый космос вышел за свои пределы и его восприемником стал умопостигаемо-умной. Итак, природа умопостигаемого не покидает соответствующего ей космоса, ибо ничего подобного не происходит также ни с каким иным космосом в его нисхождении к другому.
Если же первые предметы в космосе, извечно находящемся ниже, расположены в определенном порядке, то они соединены между собой, словно вместилища для тех, которые находятся выше их, подобно тому как последние отказываются от подобной сопряженности. В самом деле, отнюдь не все тела зависят от собственных душ, так же как и не все души — от умов, а во всех остальных случаях последующее — от предшествующего, и среди умопостигаемого ничто не выходит за свои пределы в низшее так, как будто последующее оказалось в зависимости от него в едином совместном строю несомого и того, что его несет. Напротив, умопостигаемое как причина подобного проявляет себя как целостное и ничему не предоставляющее сопричастности, а умопостигаемый космос является высшим состоянием для всех космосов, так что он служит опорой для самой всеобщей вершины. И поскольку он есть все в нерасторжимости, то либо равным образом обособлен от всего разделяющегося, либо равным же образом выступает как несомый всем. Ведь его общность помогает всему, ибо она совершает это вовсе не потому, что он замыкается в нерасторжимости,— в этом случае он не был бы величайшим среди всех космосов. А разве могло бы появляться в нем различие, при котором он превращается в несущее и несомое?[982] В самом деле, одно несомое становится несущим другое, и потому, если бы он превращался в то, что несет иное, так же как ум несет душа, а душу — тело, значит, и то и другое будет несущим, подобно тому как душа является им для ума, а сам ум — для чего-то иного. Так что же именно «несет» умопостигаемое? Ведь при этом первый бог будет служить предметом сопричастности; первому же предмету сопричастности необходимо присутствовать повсюду.
Тем не менее тело — это скорее всего только несущее, а умопостигаемое — несомое; промежуточное же может рассматриваться и с той и с другой точек зрения[983]. Однако если и оно будет разделяться на допускающее сопричастность и не допускающее ее и не только единое окажется ее предметом, но будет существовать множество того, в чем участвуют многие вещи: одному будет причастна сущность, другому — жизнь, третьему — ум, четвертому — душа, пятому — тело,—то и несомому необходимо будет различаться по своему виду, так же как сверхкосмическому богу нужно будет отличаться от внутрикос-мического, умному — от сверхкосмического, а умопостигаемо-умному — от умного. Так вот, трудно даже представить себе, какова могла бы быть и откуда могла бы взяться столь значительная разница в объединенном.
Кроме того, единое отнюдь не выходит за свои пределы — ни благодаря самому себе, ни вслед за самим собой, а что касается того, что следует за умопостигаемым, то откуда могла бы взяться присущая ему инаковость? Стало быть, и в самом себе, и вслед за собой умопостигаемое заняло промежуточное положение вполне справедливо, поскольку оно возникло в самом себе, а вслед за собой не создало для себя никакого выхода за свои пределы.
