К перечисленному необходимо добавить и то, что первым несомым оказывается генада, а первым несущим — сущность; объединенное же было прежде их обоих, а значит, прежде несущего и несомого вообще. Следовательно, его природа не приемлет отличия, относящегося к несомому, поскольку оно существовало прежде того единого, которое стало первым несомым в согласии с самим отстоянием от сущего как второго от первого[984].
А если бы кто-нибудь обдумал слова Ямвлиха[985] о том, что умопостигаемое расположено вокруг единого, родственно благу и связано с тягой к нему всей природы, причем такой, как будто она сплочена с ним[986], то ему стало бы ясно, что наряду с ним существует нерасторжимое и неспособное к выходу за свои пределы вовне. Стало быть, если на самом деле оно в самом себе дало намек на некое высшее подобие нисхождения, выделенное при этом не на основании числа, так же как и не на основании множества, и, разумеется, инаковости, то, как опять-таки говорит Ямвлих, триада умопостигаемого — это вовсе не три монады, сочетающиеся с возникшим в дополнение к ним эйдосом, но лишь сам такой эйдос[987]. Впрочем, еще правильнее утверждение о том, что она — вовсе не эйдос (ведь эйдосов <в умопостигаемом> пока нет), так же как и не подобие стихии (ибо там никакой из стихий не существует), а само единое триады, причем не отделенное от сущности,— то объединенное, которое, как мы говорим, идет впереди них обоих. Итак, почему же подобному по природе свойственно превращаться во множество ипостасей?
А что, разве в нем нет многого? Похоже, что многое следует за единым и предшествует объединенному, но вовсе не как количественно определенное. Это многое будет генадой, имеющей беспредельное число потомков, первое же ее порождение есть умопостигаемое множество, ставшее вместо единого объединенным, но и оно еще не связано ни с каким числом, так как в нем нет пока никакой определенности, поскольку нет и инаковости. Там же, где все это есть, речь идет о том, что непосредственно вслед за объединенным возникло первое число, причем не эйдетическое, а то, которое соответствует первой определенности, появившейся вслед за совершенно неопределенным в качестве первого множества различного[988]. Последнее же образовано из первых стихий, поскольку именно в этом случае первым проявилась сама определенность первого определившегося — единого и сущности, а вернее, и их не как определившихся, а как еще только определяющихся и обретших бытие в низшем в разделении как-то иначе, среди высшего. Впрочем, с этим придется еще много раз столкнуться в дальнейшем.
100. Мы должны пройти и по иному пути рассуждений о тех же самых предметах — по связанному с восхождением от низшего, познаваемого ощущением, к высшему среди умопостигаемого, коль скоро именно такое рассмотрение, опирающееся на доказательства и проводящееся при помощи анализа, могло бы, пожалуй, в собственной истинности послужить для нас залогом правильности сказанного. Разум в этом случае ведет исследование не самих монад, а многих вещей, подчиненных им и, конечно же, появляющихся от них на свет.
Итак, дело обстоит вот как: с одной стороны, прежде движимого иным идет самодвижное, а прежде него — неподвижное, а с другой — есть разделенное, а впереди него — разделяющееся, и тому предшествует нерасторжимое. Однако имеется и иной путь рассуждений, связанный с тем, что прежде тела необходимо существовать душе, движущей тело и дарующей ему жизнь, а прежде души — уму, познающему все вместе и неизменным образом; уму предшествует жизнь, а жизни — сущность. Так вот, пусть это будет положено в основу как то, что было доказано всеми наизнаменитейшими философами и в чем они достигли согласия между собой.
