При этом, разумеется, движущее — именно как приводящее в движение — совершенно неподвижно, поскольку если бы оно двигалось, то мы ушли бы в бесконечность. И если бы кто-нибудь сказал, что самодвижное есть первое движущее, то оно было бы вовсе не самодвижным, а неподвижным. А если бы оно оказалось тождественным движущему и движущемуся вместе взятым и как движущее было бы неподвижным, а как приводимое в движение самим собой — самодвижным, то оно было бы не неподвижным в чистом виде, а первым движущимся,— поскольку оно приводится в движение не иным, а самим собой, и последним движущим,— потому что оно оказывается не только приводящим в движение, но и движущимся. То же, что не смешано с худшим, следует полагать идущим впереди смешанного в качестве предшествующего. Действительно, если прежде движущегося должно существовать движущее, которое в силу необходимости неподвижно, то нечто, выступающее как движущееся, не может одновременно быть первым движущим, поскольку оно вовсе не есть таковое по преимуществу. Ибо каким же образом одно и то же оказывается в большей мере движущим, нежели движущимся? Разве оно могло бы быть причислено скорее к неподвижным, чем к движущимся вещам? Ведь даже если оно вызывает изменение, то при этом само же и изменяется и, следовательно, не является подлинным неподвижным. Стало быть, прежде самодвижного необходимо существовать неподвижному, природа которого, пожалуй, опять-таки оказывается тройственной. В самом деле, во всех отношениях неподвижны ум, жизнь и сущность: последняя — как сверхвечная, ум — как вечный, жизнь же — как сама вечность[1001]. Или, пожалуй, будет лучше сказать, что одно разделено на виды и определено, другое не поддается описанию и нерасторжимо, третье же в таком случае занимает промежуточное положение, поскольку побуждается к разделению и к собственным очертаниям, но еще не полностью установилось в раздельности и в своих очертаниях. Ясен и порядок следования этих предметов, и прежде них будет располагаться единое для всего[1002], так как единое и объединенное не тождественны: в этом случае последнее будет нерасторжимым.
102. После того как данные положения были до некоторой степени освежены в памяти, нам предстоит исследование того, что подпадает под каждый род,— как бы многих видов, коль скоро разум будет вынуждать к рассмотрению, помимо общих родов, также и их. В дополнение к этому названному необходимо заранее дать соответствующие определения, и одно из них — это то, что части оформляются одновременно с собственным для них целым и что энергиям частей следует давать характеристику, исходя из энергии целого. Например, ту, что основанное на мнении[1003] не тождественно по своему виду тому, что касается божественной души, так же как и демонической и человеческой[1004], но одно — это человеческое, другое — демоническое и третье — божественное. Точно такое же положение занимает в каждом случае и соответствующий логос. Следовательно, самодвижное является тем или иным по своему виду, так что в этом отношении различается и то феноменальное самодвижное, которое происходит от той или иной природы. Стало быть, на основании свойства взаимной обратимости необходимо отметить, что феноменальные видовые различия происходят от подлинных; таким образом, множество феноменальных видов оказывается доказательством наличия множества подлинных, коль скоро феноменальное вообще выступает как подтверждение для подлинного. Следовательно, если простое феноменальное самодвижное пребывает в движимом иным, то это становится у нас доказательством наличия подлинного самодвижного, как это весьма искусно было показано в «Федре»[1005]. И если было бы много видов феноменального, то было бы много и видов подлинного, ибо всякое феноменальное — это свидетельство подлинного, поскольку любое изображение по своему виду в целом отличается от собственного образца. Действительно, если каждое феноменальное одушевленное предстает как самодвижное, причем все они по своему виду не тождественны, то очевидно, что существует много подлинных самодвижных видов; следовательно, имеется и много душ.
