Следовательно, в таком случае и неподвижное мы разделим на три части. Действительно, коль скоро ум есть нечто разделенное и пребывающее в собственных очертаниях,— причем это касается как его самого, так и того, что содержится в нем,— и он, конечно же, не просто пребывает в рассеянии, но и сводится воедино, обладая бытием в раздельности, и, говоря более ясно, поскольку, будучи умом, он обладает жизнью, жизнь же некоторым образом является разумной, а не просто чистой жизнью,— так вот, с учетом всего этого прежде жизни, существующей в другом и смешанной с эйдетическим своеобразием другого, необходимо существовать и сверх эйдетической жизни — всего лишь жизни самостоятельной и обретающей сущность в одном лишь разделении, но вовсе не предполагающей окончательной раздельности. Однако поскольку и жизнь обладает сущностью, причем эта самая сущность оказывается жизненной, а не просто сущностью, и разделяющейся, а не просто объединенной, то прежде нее необходимо существовать подлинной сущности, всего лишь таковой, которая полностью объединена. И ясно, что в таком случае не только монады, но и множества определенным образом соотносятся между собой и что <гипотеза о> допускающем участие в себе множестве помогает в рассуждении не только тому, кто совершает восхождение от многих умов ко множеству служащих предметом сопричастности жизней, но и тому, кто переходит от них к безучастному множеству. То же самое относится и к сущностям, поскольку в данном случае также имеет силу вышеприведенное рассуждение.
Следовательно, и во всех остальных случаях можно было бы, пожалуй, сказать то же самое, и, значит, ничто не препятствует использованию того же самого необходимого рассуждения в связи с объединенным. Таким образом, многим вещам, допускающим участие в себе, будут предшествовать многие служащие предметом сопричастности генады; однако в качестве тех, которые превратились в сущности, они оказываются сущностными, а в виде тех, которые стали жизнями — жизненными, ибо и те, которые соединили с собой ум, выступают как разумные. Стало быть, прежде сущностных богов необходимо располагаться многим безучастным богам, а не только одному, так же как должен иметься и предшествующий многим единый простой бог[1032].
Кем же он будет? И что за безучастные боги следуют за ним? Да ведь необходимо, чтобы они были единичными и сущностными[1033], но, разумеется, не такими, каковыми мы именуем предшествующих единому и сущности нерасторжимых богов, объединенных в смысле «единого сущего» Платона. Ведь последние вовсе не будут генадами, поскольку те появляются лишь в качестве единого, противоположного сущему, причем в результате первой возникшей инаковости. Ибо, похоже, эта самая инаковость, обособив единое от сущности[1034], вынуждена была предпослать всему простое единое, а вслед за ним — многие безучастные гена-ды, за которыми идут допускающие участие в себе со стороны сущностей, жизней, умов, душ и природных телесных эйдосов. Однако Платон вслед за нерасторжимым единым сущим расположил два ряда: служащих предметом сопричастности генад и участвующих в них сущностей или, говоря в целом, ипостасей[1035]. Вообще же, если верно утверждение, что от простого единого на свет появляются два множества, подобно тому как они возникают от простой сущности, простой жизни, простого ума и, если угодно, простой души: не допускающее участия в себе и допускающее (а почему бы так, по праву, и не сказать?),— то ясно, что и из простого объединенного появляются два множества объединенных предметов: одно — безучастное и не распространяющее свое влияние вместе с участвующим в нем даже на внутрикосмических живых существ, а другое — допускающее сопричастность, простирающуюся вплоть до них, подобно каждому из целых; таким образом и происходит выход объединенного вовне — в согласии с содержащимся в нем множеством того, что возникает вовне двойственным образом.
А раз возможно, приходя по этому поводу в недоумение, делать сходные выводы и применительно к стоящему превыше объединенного единому, то, пожалуй, можно было бы высказывать те же самые сомнения и относительно него. В самом деле, разве тогда не существует собственного выхода за свои пределы для стоящего превыше объединенного единого, причем такого, который также превосходит объединенное: одного — безучастного и другого — допускающего участие в себе со стороны объединенного? Похоже, что в этом случае участвующее и позволяющее участвовать в себе еще не разделены, так же как не разде-
