Поскольку мы предположили, что сверхкосмическая глубина, имеющаяся на самом деле, существует именно в виде столь великого космоса, мы на основании данного понятия и определили принадлежащий нам самим порядок следования первого, промежуточного и последнего, при том, что там не существует никакого, а тем более такого, разделения. Ведь оно есть отнюдь не во всех космосах, следующих за тем, а, напротив, как утверждается в «Пармениде», появляется только в низшем чине умопостигаемо-умн
Пусть и среди предшествующего существует усматриваемый как-то иначе тройственный выход за свои пределы — все равно в умопостигаемом ему проявить себя невозможно. Однако и в этом случае мне мыслится некая связанная с ним родовая мука, так называемое тамошнее тройственное деление, даже если есть нечто, скорее, похожее на единое, нежели родовая мука, например что-то семенное,— ибо семя, конечно же, неделимо более, чем родовая мука[1046],— или то, что потусторонне даже аналогии с семенем. Действительно, речь можно вести обо всем, что каким-то образом разделяется. При этом, желая постичь неопределенную и подлинно глубинную всеобъемлемость, мы в отношении ее разделились сами. Убоявшись этой разорванности наших мыслей, которая на самом деле оказывается ужасной и титанической (поскольку вовсе не ограничивается неким делимым на части умом[1047], но самым нечестивым и дерзким образом посягает на то, что полностью и во всех отношениях неделимо), мы охотно заменили ее триадой, подвергшись при этом опасности вновь скатиться к крайней расчлененности. Дабы спастись от этой опасности, мы дерзнули повести речь о тройственном членении умопостигаемого, желая тем самым прекратить наши собственные разделения, которые в большей мере собраны воедино быть не могут[1048] и при этом оказываются не в состоянии освободиться от созерцания умопостигаемого вследствие тоски по изначальным причинам всеобщей природы[1049].
Впрочем, очищая и по возможности постигая себя, мы пытаемся восходить туда, во-первых, опираясь вовсе не на случайные предметы, а на те, которые появляются там: на сущность, жизнь и ум, и, во-вторых, не на те их собственные признаки, которые относятся к раздельности, например на бытие составным или единичным, а на тот из них, который, будучи единым и предшествующим делению, идет впереди обоих названных. В самом деле, мы говорили, что простое объединенное предшествует единому и сущему и равным образом его своеобразие — это не составленность и не простота, а предшествующая той и другой объединенность. Действительно, при этом жизнь, которую мы называем умопостигаемой, будет объединенной и предшествующей как единичной, так и той, которая выступает как бы смешанной. Тогда умопостигаемый ум оказывается не единичным и не тем, который логически противостоит единичному, как вместилище противостоит вмещаемому или как сущностный и составной противостоит единичному и простому,— он предшествует им обоим, как предшествует самой раздельности. Потому-то и тот, и другой ум оказывается обособленным, поскольку один — единичный, а другой — сущностный. Действительно, пусть сущностью называется то более общее, которое, согласно Пармениду, противоположно монаде[1050]. Ни тот, ни другой не есть просто ум — таков лишь простой умопостигаемый ум. Ведь он есть первый ум, из которого выделились и первый единичный, и первый сущностный; и тот, и другой, будучи первым, при этом тем не менее соотносится с чем-то, высший же ум является именно просто первым. Далее, в таком случае простая жизнь, пребывающая таковой в сравнении с обособленной в виде единичной или сущностной жизни, оказывается также первой жизнью; кроме того, и сущность, в том же самом смысле предшествующая той и другой как чему-то определенному, выступает просто как сущность. Ведь то, что в качестве составного стоит выше того и другого,— причем не только в отношении названного, но и того, что в нем содержится,— благодаря этому соединило в составном все разделяющееся: «Ибо это все, но умопостигаемым образом», как гласит оракул[1051].
