лены и допускающее сопричастность и не допускающее, а также многое и единое. Ведь эта природа была всего лишь единым, а второе начало именовалось многим в качестве единой природы — причины того, что уже как-то разделяется, в результате оказывающейся силой единого разделяющей и порождающей. Следовательно, по самому своему естеству она не допускает возникающих при каком-либо разделении выходов за пределы единого, так как стремится быть только единым, причем во всех отношениях именно им, как и чем-то, предшествующим всему, от которого появляется второе или третье.
Кроме того, там, где властвует всеединое, конечно же, не может быть никаких различий — ни одного; следовательно, одно вовсе не окажется простым единым, другое — безучастным, а третье — допускающим участие в себе. Ведь все это различно, а природа единого во всех отношениях неразличима[1036]. Следовательно, она также никак не воспринимаема: ни при помощи образа, ни на основании аналогии с пребыванием, выходом за свои пределы и возращением или же с порождающим и порождаемым, ибо и это — некие различия.
Далее, поскольку она предшествует всему и является началом всего, то она не может, пожалуй, допускать к себе ничего из появившегося от нее на свет; значит, изначальная природа всего не может примириться ни с чем из этого. Данное утверждение касается всего, и в том числе того, что уже пребывает в некой раздельности. Стало быть, среди последнего никоим образом не обнаруживается, как мы говорим, не только бытия единым, но и бытия, ничем.
Помимо сказанного, если эта самая природа обладает бытием в обособленности от всего и является общим началом всего, то разве будет она общей, коль скоро оказывается особенной — как бы монадой для соответствующего ей безучастного множества? И разве окажется эта природа несопоставимой, раз она владеет допускающим сопричастность множеством, а все подобное сопоставимо с участвующим в нем?
105. Стоит ли прибегать к более пространным объяснениям по поводу первой причины, если она не обладает никакой иной общностью со всем остальным? Напротив, нужно отметить только то, что она от всего обособлена и является причиной всего, и то, что причина не обладает по сравнению с единым никакой определенностью.
Однако почему бы объединенному не выйти за свои пределы в виде возникающего от него двойственного множества: безучастного и допускающего сопричастность? Мы скорее согласимся на безучастное — поскольку умопостигаемое является многим, так как при этом рассмотрении мы представляем его триадическим,— по крайней мере с тем, чтобы мне не утраивать эту триаду в эннеаду[1037]. Так разве необходимо вслед за безучастным возникать тому, что допускает сопричастность?
Пожалуй, правильнее говорить, что на свет не появляется и безучастного. Ведь разделяющееся множество отвергает бытие не только единым, но и объединенным, в качестве целого приближающимся к единому, как бы оформляющимся в согласии с его природой и никогда и никоим образом не желающим существовать самостоятельно, ибо первое объединенное обладает своим бытием именно в едином. Стало быть, подобно тому как всякое первое в силу необходимости оказывается более всего истинным (ибо что могло бы существовать прежде него, сущего?), так и названное, в согласии с высшей истиной, является объединенным во всех отношениях. Следовательно, объединенное никогда и никоим образом не допускает разделения, а значит, и какого бы то ни было выхода за свои пределы. Ведь, что более всего справедливо, оно, пожалуй, будет таким, какими совершенно правильно считаются его кажущиеся стихии. Ибо, если на основании следующего за ним и происходящего от него рассуждать так, как это подобает объединенному, оно окажется простым единым сущим, стоящим впереди и единого, и сущего. Таким образом, если последнее совершает выходы за свои пределы, разве то, что, конечно же, не является ни тем, ни другим, но выступает как предшествующее им, не будет стоять выше необходимости выхода за свои пределы? А ведь эта самая необходимость и отделяет единое и сущее друг от друга, поскольку именно их разделение и возникло первым. Если же взглянуть на него сверху, с высоты двух начал, оно будет одновременно и единым, и многим — последним в смысле сопричастности, так как оно оказывается им как причина.
