Однако единое и многое вовсе не выходят за свои пределы. В самом деле, это не относится ко многому, так как оно причинствует для выходов за свои пределы, но вовсе не совершает их, ибо оказывается многим отнюдь не наподобие единого, соотнесенного со множеством, а как собственно единое, причем в смысле его напряженности[1038]. По этой самой причине и воспеваются его сила и воспроизводящая причинность. Ведь единое как таковое вовсе не выступает как причина всего, оно лишь предшествует всему. Итак, поскольку объединенное появляется на свет от двух начал, причем именно таких, значит, в той мере, в которой оно обладает чем-то от единого и в которой выказывает какие-то свойства многого, оно вовсе не остается единым, но вместо него становится объединенным, причем не каждым, самой своей каждостью обнаруживающим многость (это было второе начало), а тем, которое никоим образом не разделяется. Так разве это объединенное, являющееся вот именно таким, могло бы разделяться в каком-либо выходе за свои пределы — в самом ли себе или по причине самого себя, как безучастное или как допускающее участие в себе? Да с чего бы ему обладать подобными различиями, если в нем нет ничего такого, что установилось бы как самостоятельное? Нет, стало быть, ни различия, ни инаковости, ни разделения, ни выхода за свои пределы, ни слабости, ни превосходства, ни порождающего, ни порождаемого, ни чего-либо еще, каким бы то ни было образом обособившегося или обособляющегося в соотнесенности с другим, ни пребывающего в себе, ни тому подобного, определяющегося как-то иначе. Ведь природа объединенного поглотила все в одном лишь единстве всего, подобно тому как, если позволено так выразиться, само единое поглотило все в единой простоте всего[1039].
В том, что положение дел поистине таково, я совершенно убежден, и могучий Ямвлих неоднократно просто вынуждает многие наши мысли как бы сходиться в одном и том же центре, делать этим центром саму окружность и приближаться к объединенному и умопостигаемому так, как это им свойственно,— к единому и великому умозрению, нерасторжимому и умопостигаемому[1040]. Поскольку, будучи людьми и в других отношениях прикованными к земле, подобного умозрения достигнуть нелегко, мы стремимся хоть как-нибудь созерцать тамошние предметы[1041], скрытые в высшей глубине и как бы слитые там; конечно же, в согласии с нашим замыслом, мы попытались постигнуть эту природу так, как это для нас возможно, но, пока не охватив ее в едином умозрении, о котором мы и говорили как о центре всех умозрений, мы разделили первую природу на две части в их нерасторжимом единстве, рассмотрев, с одной стороны, то, каким образом она является объединенной, а с другой — то, почему она множественна, несмотря на то что так поступать нельзя. В самом деле, никоим образом недопустимо, чтобы одно в ней было объединенным, а другое — множественным; напротив, в объединенном и то и другое совмещено. Впрочем, мы испытываем слабость к подобному способу мышления и именования, поскольку с точки зрения чего-то отличного от самого единого называем его множественным, а в качестве, в свою очередь, единого, обладающего свойствами, возвещаем о нем как об объединенном. Эта самая природа едина, но мы, будучи не в состоянии воспринять ее как таковую, мыслим ее как двойственную: либо как единое и не-единое, либо как то, что не является ни единым, ни не-единым, либо как единое и многое[1042].
106. Так что же, уж не высказываем ли мы относительно нее ложных суждений? Пожалуй, мы совершаем это в смысле раздельности, а утверждаем истину в связи с единством; однако мы пока не в состоянии непосредственно соприкоснуться с этой истиной.
Созерцая всяческие космосы, возникающие из подлинно сверхкосмической глубины[1043], мы именуем эту самую бездну тайным космосом, вобравшим в себя все другие и являющимся как бы космосом всех космосов или, вернее, их нерасторжимой родовой мукой, еще не вынашивающей космической идеи, но заведомо просто рождающей ее[1044]. Действительно, если так позволено выразиться, результатом всеобщей причины оказывается предшествующая всему родовая мука — единая, общая, нерасторжимая, предшествующая любому возникающему благодаря ей всеобщему умопостигаемому потомству; вот об этом-то мы и говорим как об объединенном порубежье космосов, сколько бы их ни было, а также заключенных в них плером, и превыше всего — о единой и обособленной простоте.
