Почему же подобное не разделяется аналогичным образом в отношении всего? Вероятно потому, что там все, в согласии с истиной, вовсе не распадается на перечисленные вещи, но пребывает в нерасторжимости; и если бы у него возникла бы необходимость как-то проявить себя, то скорее всего появились бы первые вещи. Они пребывают наготове, по крайней мере в смысле аналогии: все то, что наиболее родовито, просто, божественно и первично, достигает того, что выходит за пределы умопостигаемого[1052]. Ведь первое не смогло бы, пожалуй, проявить себя, если бы и там оно как-то не выказало бы себя среди всего остального в некой родовой муке, и притом в отнюдь не значительной собственной раздельности,— ибо оно более всего объединено,— а в согласии со своим высшим и некоторым образом умопостигаемым совершенством, имеющим по этой самой причине достаточно сил, чтобы возникнуть вместе с умопостигаемым, проявить себя в нем и не оказаться помрачением его сияния или же слиться в его единстве, поскольку и эти вещи обретают сущность в состоянии, близком к объединенности, вследствие подобия, связующего с умопостигаемым то, что не обладает благодаря ему какими-либо свойствами.
Вслед за описанными выше мы прибегаем к третьему очищению[1053]мыслей , созерцая тамошние сущность, жизнь и ум, при том, что вовсе не создается впечатления, будто они связаны с раздельностью, подразумевающейся в этих именах,— напротив, они согласуются с единой природой объединенного, направляющегося только к самому себе и лишь кажущегося ослабленным. Ведь единое сущее, как установил Парменид, повсюду принадлежит самому себе и во всем является умопостигаемым и нерасторжимым[1054]. Все — из первого, промежуточного и последнего предела одной и той же природы — соединено как бы в нерасторжимом Всем, как это имеет место в том случае, когда некто узрел в природе, заключенной в положенном в основу теле, обособленное, необособленное и то, что находится между ними, и при этом все равно согласен, что эта природа едина. В самом деле, подобный ум, пожалуй, будет называться умопостигаемым вовсе не потому, что он мыслит, а потому, что он выступает как причина мыслящего ума. Действительно, даже если он мыслит, то его мышление выступает как бы в качестве причины[1055], и то же самое относится к жизни: в низшем она присутствует полностью, и одна соответствует ипостаси — и это составная, а другая, предвосхищенная, есть своеобразие — и это единичная; тем не менее умопостигаемая жизнь не имеет отношения ни к той, ни к другой (ибо она идет впереди них обеих), она — как бы их родовая мука. Точно так же и в отношении сущности необходимо сказать, что там в качестве причины родовой муки или единства она пребывает в нерасторжимости, при том, что существует изначально. Следовательно, данное деление есть отражение деления того, что родилось оттуда; наличное же бытие умопостигаемого — это объединенное, нерасторжимое, и если есть что-то такое, то Все. Впрочем, мы скажем об этом чуть позднее.
