107. Однако давайте вернемся к тому, что было сказано с самого начала,— что умопостигаемое, пожалуй, не могло бы участвовать в возникновении при своем выходе вовне, поскольку этого, конечно же, не происходит даже и во внутреннем выходе за свои пределы; таким образом, оно, в согласии со своей природой, не созидает ни множества, допускающего участие в себе, ни безучастного, которое является однородным и нерасторжимым. Таким образом, внутреннее множество вовсе не есть множество видов, частей или стихий, как, разумеется, не является оно и множеством чего-то определенного; это — множество как таковое, и оно отнюдь не тождественно состоящему из разделенных или образующихся из каких-либо простых вещей предметов, так же как и не то, которое состоит из таких вот определенных предметов,— оно составляется из вещей объединенных и принадлежащих к вышеназванному роду беспредельного, многого и хаотичного. Потому-то в «Пармениде» и было сказано, что это беспредельное множество, как если бы о его едином эйдосе < Платон > говорил, что он есть единое, ограниченное пределом[1056]. Действительно, оно отлично как от первого начала, будучи вместо единого объединенным, так и от второго, будучи вместо беспредельности беспредельным, а вместо множественности — единым эйдосом, ставшим при этом множеством. В самом деле, точно так же, как объединенное произошло от единого, множественное возникло от простого многого. Единое и многое слиты в нем в одну совокупную природу, состоящую из двух начал и вобравшую в себя всякий выход за свои пределы того, что появилось вслед за ним и от него, каковое, в согласии с наиболее общим разделением этих вещей, в первую очередь и явило сущность, жизнь и ум; желая узреть тамошнее слияние, мы видим вместо него происходящую оттуда раздельность. Таким образом, необходимо не останавливаться на ней, а неудержимо стремиться вперед[1057], полагая тамошнее не умом, а как бы умом, не жизнью, а как бы жизнью, не сущностью, а как бы сущностью, и, вообще, не выходом за свои пределы, а как бы выходом за свои пределы.
Далее, самое правильное — это говорить о том, что в едином воображаемом выходе за свои пределы следует соединять внешний и внутренний выходы, не тождественные между собой. В самом деле, умопостигаемое и объединенное как единая природа есть монада — если только подобает называть так не поддающееся описанию единство умопостигаемого,— а кроме того, и космос — если только стоит именовать космосом объединенную и подлинно сверхкосмическую глубину[1058]. Действительно, первая сущность вовсе не является иной по сравнению с отделяющимся от нее множеством, как это имеет место по отношению к уму, жизни и сущности[1059]. Составное называется сущностным космосом и единой жизнью, и при этом многие жизни следуют за единой; космосом же оказываются многие жизни наряду с единой. То же самое относится и к уму: один ум — первый, а другие — отделившиеся от него. В качестве умного космоса выступают одновременно единый и многие; что же касается наименьшего и объединенного, то оно вовсе не находится в таком же положении,— напротив, оно заключено в виде семени в самом себе и не расчленяется на монаду и число[1060], поскольку образует первую и второе как одно и то же; в этом случае они, пожалуй, будут тождественными и космос одновременно окажется всем и целым, а вовсе не разделенным на целый и весь,— напротив, такие его состояния будут пребывать в единстве; при этом тождественным и единым станет то, что кажется внутренним и внешним множеством: так как внутреннее множество связано с монадой, оно тождественно внешнему, поскольку там монада и космос — одно и то же. В таком случае виды, части и стихии также тождественны, ибо целое, все и слияние стихий — это одно и то же.
