Ведь ничто из этого там не определено, как не определено и ничто другое,— напротив, имеется только единое сущее, которое и есть объединенное. Там, где единое и сущее пребывают в нерасторжимости, существуют лишь одно имя и желательное его свидетельство (δήλωμα βουλόμενον)[1061]; <Платон> говорит, что там, где они разделяются, единое и сущее оказываются, по крайней мере, частями; там же, где они пребывают в раздельности, возникает бесконечное множество, даже если единое всегда соседствует с сущим[1062]. Ведь раз деление объединенного в его собственных пределах совершается в виде неких единств; таким образом, разделение, вовсе даже не распространившееся на объединенное, не могло бы ослабить его природу, но, предприняв такую попытку, оно, по сути, отвергло бы самое себя, оказавшись вовсе и не разделением,— ибо оно привело бы скорее к объединению, нежели к разделению, а вернее, по большей части объединило бы, но вовсе не разделило[1063]. По крайней мере, фрагменты (κέρματα) объединенного сами были представлены как объединенные, так что оказались вовсе и не фрагментами, а значит, не было и разделения, которое в умопостигаемом не привело ни к какому иному результату, кроме укрепления единства. В самом деле, даже то, что оно, казалось бы, отделило, оно вновь свело к тому же самому единству, и это подобно тому, как если бы тот, кто пожелал бы разделить сам эйдос золота, обнаружил, что отдельные части в ничуть не меньшей степени опять-таки оказываются золотом[1064]. В этом случае произошло изменение лишь количества, а не самого золота как эйдоса; в применении же к объединенному подобное касается лишь его самого, ибо количества там нет, как нет и ничего иного по сравнению с его собственной природой.
Тем не менее очевидно, что Платон, пожелав показать, что оно неделимо, высказал гипотезу о разделении и обнаружил ее бессмысленность, а вернее, такое ее свойство, что, произведя некое великое действие, она тем самым лишь наглядно представила нерасторжимость объединенного, сохраняющуюся равным образом вплоть до самого низшего, где, казалось бы, в первую очередь и наблюдается раздельность; на основании изначально высказанного предположения о разделении или же о наглядном представлении, он установил, что данная гипотеза является ложной[1065]. Таким образом, необходимо вести речь о том, что кажущиеся фрагменты объединенного — это не виды, а как бы виды, и не подлинные части, а как бы части. Стало быть, тем самым <Платон> очевидным образом направил нас на верный путь, расположив вторые целое и части где-то в самом низу, вслед за умопостигаемым и после числа, совершенно ясно показав, что такое высшие части и целое. Речь о них идет в каком-то ином смысле, а что касается предшествующего числу множества, то он предположил, что оно существует в объединенном, причем, очевидно, прежде всякой раздельности, поскольку он мыслит его нерасторжимым. Следовательно, такое множество вовсе не слагается из чего-то, как не является оно и непрерывным, так как непрерывность следует за разграниченностью. Значит, обсуждаемое множество является объединенным, а вовсе не распадающимся на первичные множества; напротив, как я много раз говорил, это множество именно беспредельное и хаотичное. Стало быть, в таком же положении там находятся и стихии, являющиеся как бы всеми числами, отделяющимися от собственных монад и как бы стихиями, ибо они никак не определены на основании частных различий стихий, так же как и не смешаны между собой, а объединены прежде всякой раздельности; таким образом, ширина и глубина, как можно сказать в согласии с действительностью и истиной, там вовсе не расторгнуты; что же касается возможности и аналогии, то в этом смысле пусть ширина и глубина будут соединены на равных основаниях, причем вовсе не в их смешении, а в полном единстве.
