Итак, самое правильное — это, отказавшись от приведенной гипотезы, придерживаться скорее той, что третье не есть ни единое, ни сущее, ни единое вместе с сопряженным с ним сущим, но что оно оказывается предшествующим и тому и другому объединенным, выступающим в качестве отеческого ума или, если угодно, у Платона — в качестве смешанного[1096], которое оказывается при этом умопостигаемым и сверхсущностным. Опять-таки, если угодно, именно оно, подобно «сущему» философов[1097], по отношению к единому является неопределенным и рассматривается как предшествующее двум. В самом деле, оно, как мы и говорили, простая сущность, а смешанное, пожалуй, происходит от предшествующих двух начал. Ибо объединенное — это и единое, и не-единое, причем в той мере, в какой оно есть не-единое, оно множественно. Следовательно, одно в нем появляется от второго начала а другое — объединенность — от первого. Таким образом, появившись на свет одновременно и от одного, и от другого, оно оказывается составным и смешанным. Однако поскольку эти начала не определены в отношении друг друга, но стоят выше того, что возникло во всяческой определенности,— ибо путь определенности и раздельности связан со вторым началом, но не следует непосредственно за ним,— и поскольку объединенное само по себе и по отношению к этим началам было неопределенным (ведь если оно объединено, то вовсе не разделено),— так вот, разве оказывается по этой причине оно не сложным, не смешанным или не состоящим из стихий? Скорее всего, состоящим из стихий его считать необходимо, но разве что в силу аналогии и ради некой ясности и наглядности, обращенных на то, чтобы хоть как-нибудь, пусть неотчетливо, но воспринять безыскусную и подлинно сверхъестественную истину. Однако существует и просто объединенное, простое во всех отношениях, ибо в его основе, с одной стороны, лежит единое как сама отстраненность от всего, а с другой — многое как все, принадлежащее единому; с третьей же стороны, имеется объединенное, которое можно было бы, по справедливости, именовать и мыслить первым единовсем, как будто доселе было единое, а затем оно распространилось вширь в собственной беспредельности, словно своего рода хаос[1098]. В самом деле, сперва существовали лишь предел и эфир всего, далее одновременно и как ограниченное пределом и как беспредельное в единой простоте образовались хаос и единое[1099], затем в связи с этой природой вместо невоспринимаемых начал возникло качественно определенное и обладающее объемом единое. Это-то третье единое мы впервые называем объединенным уже вслед за вторым[1100], поскольку в нем беспредельность обратилась к пределу и как бы затвердела; с тем большим основанием мы именуем его также третьим началом как нечто, появившееся из двух начал и предшествующее им: предшествующее как низшим, поскольку оно пребывает в простоте, а появившееся из них как из высших, поскольку оно опять-таки пребывает в простоте[1101]. Таким образом, оно в двух этих отношениях тождественно, но по сравнению с высшими началами выступает как третье, а с низшими и определенными — как первое. Итак, эта самая триада становится единым в качестве отца, многим в качестве силы, а объединенным в качестве отеческого ума[1102].
112.
