Так разве могло бы то, что было много раз сказано и нами, и Платоном, и самими оракулами, не иметь отношения к умопостигаемому? Если здесь находится подлинная сущность и мы познаем ее как имеющуюся, то, с одной стороны, есть высшая причина разделяющегося, сущность, соседствующая с раздельностью, но еще сохраняющая совокупную идею, а с другой — причиной оказывается изменение в противоположную сторону, привносящее вполне понятное слияние стихий в простоту единого так, как будто оно оказывается уже не единым, а скорее объединенным. В самом деле, подобно тому как это единое подражает простому единому, будучи единым по отношению к сущности, при том, что то — всеединое, так и сущность, являющаяся по отношению к нему объединенной, оказывается подражанием простому объединенному и названному всеобъединенному; ее результат — всего лишь объединенная, а правильнее говоря, слитная сущность. При этих условиях она постигается самим сущностным знанием, так же как единое узнается при посредстве единичного, а простое умопостигаемое — при помощи того, которое стоит выше и того и другого. Мы же (по крайней мере, в том положении, в каком находимся сейчас) и сущностным-то знанием обладаем вовсе не в полном объеме (даже в той степени, в которой оно достигает разумной и человеческой души), а лишь как чем-то весьма неотчетливым и словно бы находящимся вдалеке. Следовательно, то, что умопостигаемое не приходит с нами в соприкосновение, совершенно естественно, ибо нас не касается и единичное — то, которое стоит превыше сущности, поскольку его можно увидеть лишь при посредстве божественного знания, по каковой причине мы и сообщаем о том высшем, которое мыслим, как об умопостигаемом и как о подлинной сущности. В самом деле, Платон, рассказав о восхождении душ до этого места[1120], высказывает предположение, что здесь-το и располагается сущность и что это зрелище доступно только кормчему души[1121], а если, стало быть, он не останавливает нас при посредстве своего суждения о подлинной сущности, то потому, что такая сущность участвует и в иной, лежащей выше, умопостигаемой сущности, как считал правильным понимать это место Прокл[1122].
Так вот, это — не простое умопостигаемое, а соотнесенное с чем-то (ведь так полагают философы[1123]), и данная сущность также не простая, а соотнесенная с чем-то, заключенном в самом смысле сущности, и первенствующая в жизненном устроении. Ибо она слита из стихий, а всякое слияние оказывается некоторым образом жизненным, поскольку является и природным, когда существует от природы, или возникает еще позднее, когда появляется благодаря первому искусству[1124]. И если для жизни, как мы и говорили, собственным признаком оказывается пробуждение к раздельности, то сама жизнь будет сущностью, связанной с некой определенностью стихий, при том, что сами стихии, в свою очередь, рождаются в единстве и стремятся некоторым образом воссоединить названную определенность, поскольку такова вся природа стихий. Именно по этой причина она возвращается к сущности; стало быть, это-то, правильно говоря, и является действием высшей жизни, стремящейся быть сущностью больше, чем жизнью, подобно тому как та жизнь, которая связана с умом даже в его низшей степени, стремится к такой связи больше, чем к бытию жизнью. Да и чего в этом удивительного, если высшая сущность представляется лучшей, нежели жизнь, и если высший чин умного оказывается <умопостигаемо->умн
