115. Так почему же выше мы говорили, что в данном положении находится та жизнь, которая предшествует и той и другой, а также ум, идущий впереди и того и другого, при том, что оба они предшествуют раздельности сущего <и единого>, подобно тому как сущность соответствует составному, и что точно так же некая обособленная сущность выступает в качестве жизни и ума; при этом мы указывали, что одно дело единое, а другое — сущее? Скорее всего, подобные суждения обладают истинностью в описанном смысле. Тем не менее сейчас, добиваясь точности, мы утверждаем, что сущность есть объединенная природа, достойная того, чтобы располагаться вслед за единым, и что «быть» для сущности означает быть вот этим объединенным. Такова простая сущность, но имеется и иная, соотносящаяся с чем-ти, что идет вслед за названным,— жизненная, умная, душевная, или же, если бы кто-нибудь захотел назвать и ее, то материальная[1130]. А простой жизнью оказывается та, которая проявляет себя в разделении. И если есть какая-то разумная, эйдетическая, душевная или материальная жизнь, то каждая из них, пожалуй, существует лишь в некотором отношении. Следовательно, сходное положение занимает и простой ум, наблюдающийся в первом разделенном, тот же ум, который будет идти за ним,— это ум, определенный и выступающий в некой соотнесенности. Подобно тому как жизнь в нерасторжимом выступает в некоем соотношении и как это имеет место в нем, так и в разделяющемся присутствует сущность — именно в нем и в некотором отношении. Стало быть, прежде единого и сущего вовсе нет предшествующего и тому и другому единого сущего, ибо в таком случае прежде этих двух видов жизни также должна была бы существовать жизнь, предшествующая им обоим; подобные апории могли бы также быть высказаны и применительно к уму.
Далее, не будет ли истинным то мнение философов[1131], что умопостигаемое — это идущее впереди единое и следующее за ним сущее и что последнее соединено с первым в наиболее возможной степени?[1132]Вероятно, необходимо сказать, что если они пребывают в нерасторжимости, то в этом случае говорится то же самое, что и у нас, ибо разделение начинается в пределах жизни. Если же одно выступает как содержащее, а другое — как содержимое, то тогда они полностью обособлены друг от друга, а это — собственный признак ума. И сами философы, разумеется, согласны с данным утверждением, поскольку часто воспевают возвращение ума к самому себе[1133], возвращение же к самому себе всегда сочетается с обособлением от всего остального и с инаковостью. Следовательно, если сущность будет чем-то отличаться от ума, ей необходимо быть нерасторжимой. Если же она нерасторжима, а ум разделен, то жизни необходимо быть чем-то разделяющимся; стало быть, жизнь не может, словно сущность, идти впереди единого и сущего, ибо, говоря просто и правильно, даже сущность не может состоять из них обоих в качестве разделенных или разделяющихся.
Кроме того, самое правильное — следующее утвердждение: первое[1134] идет впереди единого и сущего, в то время как ни единое, ни сущее само по себе не проявляется, второе[1135] происходит из них обоих в качестве отделившегося от них, всего лишь выстроенных в определенном порядке, а третье[1136] следует за ними обоими, как бы располагаясь между ними, то есть между объединенностью и раздельностью, еще обладая чем-то от изначального единства, но уже выказывая нечто и от раздельности. Это сама первая и простая жизнь, поскольку инаковость и раздельность здесь наиболее почитаемы.
Впрочем, в связи со смешанным и сущностным мы имеем обыкновение много говорить о соответствующих трех предметах: знании, жизни и сущности или же, с другой стороны, об уме, жизни и сущности. Определяя живое существо, мы говорим о живущей и мыслящей сущности[1137], как будто одно дело — это сущность, другое — жизнь, а третье — знание. В этом случае единичного нет нигде — напротив, и его мы разделяем на три названные части, давая им имена сверхсущностного ума и подобных же жизни и сущности под тем предлогом, что сущность имеется в каждом случае — и в едином, и в сущем.
