116. Так почему же сейчас рассуждение вынуждает нас считать, будто есть только нерасторжимая сущность, связанная и с единым, и с сущим? Скорее всего, и о том и о другом говорится во многих смыслах и во всех случаях они сохраняют одну и ту же аналогию между собой. Ведь последняя сущность — бездушный эйдос — сама по себе неподвижна. Если бы этот эйдос двигался так, как это положено по природе, то соответствующая природа стала бы для него жизнью, не позволяющей ему оставаться нераздельным и как бы замороженным в самом себе,— напротив, она разогревала бы сущность собственной энергией и предоставляла бы ей кипение. Когда же добавляется более совершенная жизнь, она создает растение, а вслед за ней способность к чувственному восприятию уже выделяет животное и расчленяет жизнь в ее собственных пределах, с тем чтобы вычленяемое, помимо прочего, предавалось бы тоске по собственному достоянию и наслаждению им[1138]. Иные же сущность, жизнь и знание само-движны, эйдетичны и выступают в качестве эйдоса, в пределах которого бытие, жизнь и познание обособлены друг от друга, даже если в каком-то ином отношении они и смешаны между собой. Однако когда в душе познающее и различающее предметы познания начала пребывают в своих собственных границах в раздельности, то жизненное начало вслед за разделением срастается в единстве и всегда оказывается непрерывным течением к самому себе; потому-то оно и предоставляет телам некую пространственную взаимосвязь.
Названному предшествует неподвижная сущность ума, такая же жизнь и пребывающее в том же состоянии знание, и все они также эйдетичны, ибо обособлены друг от друга; однако такое их состояние естественным образом связано именно с познавательной природой — подобное потому и есть первое и простое знание, что оно придает форму уму и само обретает эту форму в раздельности. Жизнь же в уме не является простой, поскольку в нем существует лишь жизненный эйдос, а вовсе не первая жизнь в простоте; следовательно, в нем тем более отсутствует и сущность, но имеются подобия сущности и жизни, причем все они есть ум и принадлежат уму, впереди же ума идет подлинная жизнь, являющаяся только таковой, а вовсе в дополнение к этому не эйдосом; она не замыкается в собственных границах при возвращении к самой себе, но распространяется гораздо шире, чем это возможно при таком возвращении. Превыше ее — сущность, не терпящая никакого растекания, так же как и течения вверх или вниз, но на деле устойчиво и во всех отношениях сплоченная в нерасторжимости, а вовсе не разделившаяся в применении к жизни, к уму или к чему-то другому, появляющемуся от нее на свет. В самом деле, жизнь также не отделена от того, что идет за ней,— напротив, обе они одинаково относятся к последующему, поскольку жизнь всего лишь разделяется, а сущность, пребывая в нерасторжимости, лишь этим отличается от пребывающего собой. Впрочем, все приведенные определения уже были даны выше.
Сейчас следует перейти к соответствующей апории. Когда мы рассматриваем сущность, жизнь и ум или знание, мы видим их собственные эйдетические признаки как логически противостоящие друг другу и воспринимаем их как три эйдоса; при этом происходит примерно то же, что и в том случае, если кто-нибудь рассматривает эйдетическое единое или сущее или же предел или беспредельное: не первые начала, а некоторым образом разграниченные части, одноименные началам; на этом основании сами начала мы именуем так, как будто по природе они раз-ноименны. По крайней мере в таком случае, я полагаю, мы представляем себе их все — сущность, жизнь и знание — как эйдетические и как те, которым в силу этого по природе свойственно получать свое имя или определение. Похоже, мы считаем, будто точно так же, как и последние названные, высшие предметы необходимо мыслить и определять не как неподвижные, а как самодвижные или даже, если угодно, как приводимые в движение иным, а также как воспринимаемые при посредстве мнения, а не просто давать им то же имя, что и тем, и, скорее, при посредстве аналогии представлять себе на основании эйдетических предметов сверхэйдетические[1139].
