Пусть же общность указанных трех вещей мыслится как единое триады, причем не арифметической[1153], а той самой всеобщей, которая, как мы только что установили, является триадой высших начал, так же как и монада была у нас не арифметической, а монадой всего, в которой предвосхищено все, подобно тому как в монаде изначально заложено любое число. Попросту говоря, эйдетическими идиомами мы пользуемся для наглядного представления сверхэйдетических, арифметическими — как символами неисчислимого и совершенно неопределенного, а порой — ради более точного разъяснения предмета нашего обсуждения. И если мы не в состоянии высказаться непосредственно, необходимо принять то объяснение, что единое — это центр всего, отстояние от центра — второе начало, оказывающееся как бы растеканием самого центра, а окружность и периферия, выступающие в качестве некоего возвращения к центру вслед за их отстоянием от него, это отеческий ум; все же в целом есть единый круг или, что более естественно, сфера. Ясно, что речь идет не об эйдосе, а о природе более однородной, нежели эйдос[1154]Так что же еще можно было бы сказать относительно единого? Действительно, оно придает форму этому самому нематериальному кругу.
Вообще говоря, мы отнюдь не исчисляем умопостигаемое на пальцах и не соотносим с ним определенных понятий — напротив, мы совершаем это, собрав вместе все мысленные образы, закрыв глаза и возведя горе единый величайший взор души, который не видит ничего определенного[1155]. Ведь то, о чем идет речь,— это не само подлинное единое, а всего лишь объединенное, и не то, что противостоит разделяющемуся, а то, в чем соединено и оно. Так вот, мы, глядя на высшее именно так — пусть даже сами находимся далеко, среди низшего[1156],— все-таки способны узреть умопостигаемое, то, что в действительности совершенно неделимо и неисчислимо,— по крайней мере благодаря тому, что, хотя оно и находится в таком именно положении, предметом воображения для нас, если нужно об этом говорить, служит, с одной стороны, его простота, с другой — множественность, а с третьей — всеобщность, ибо умопостигаемое есть единое многое все — как бы тройственное истолкование единой природы.
Почему единое и многое оказываются единой природой? Потому, Что многое — это беспредельная сила единого. А почему таковые — единое и все? Потому, что все есть повсеместная энергия единого. Впрочем, не следует говорить об энергии как о напряжении силы, направленном вовне, и о силе как о напряжении наличного бытия, пребывающем внутри, а опять-таки нужно вести речь об этих трех вещах вместо единого. В самом деле, для их объяснения, как мы указывали много раз, не подходит никакое единое имя. Так неразличимы ли они? Легко представить себе, в каком смысле это верно. Ведь мы говорим, что начал три — отец, сила и отеческий ум — и что они следуют одно за другим. Однако, в согласии с истиной, они вовсе не являются ни одним, ни тремя, ни одновременно одним и тремя — лишь для нас самих существует необходимость объяснять их при посредстве таких имен и мысленных образов, связанная с недостатком того, что им соответствует, а вернее, с предрасположенностью к таким объяснениям, которые им никак не подобают. Ибо это мы называем их единым, многим и всем, отцом, силой и отеческим умом и, в свою очередь, пределом, беспредельным и смешанным; мы также именуем их монадой, неопределенной диадой и триадой — отеческим качеством, состоящим из них обоих. И как в одном, так и в другом случае, очистив наши мысли, насколько это возможно, мы отвергаем соответствие имен самим предметам. Итак, пусть со всяческими оговорками будет сказано, что умопостигаемая триада является триадой как единое триады, при том, что сама триада представляется состоящей из трех первых начал. Относительно же ее единства, мы, пожалуй, не сможем сказать ничего стоящего[1157].
