Так три отца или один? Скорее всего, их три в том же смысле, в каком они стоят надо всякой триадой, а значит, и над любым единым, которое как единое мы противопоставляем двум и трем. Следовательно, и сила не оказывается ни одной, ни тремя, и то же самое касается умов, выступающих как объединенное. В самом деле, в объединенном никак не определены ни «один», ни «два», ни «три» — напротив, подобно тому как тамошние вещи стоят выше всякой определенности, они превышают и ум, более всего важный, имеющий отношение и к «одному», и к «двум», и к «трем». Однако, даже если бы дело обстояло так, как, в согласии с истиной, оно в действительности в отношении той природы и обстоит, все равно мы восходили бы к ней, добиваясь ясности и вразумительности для людей самого священного из того, что появляется на свет от нее и следует за ней, каковы единое, многое, объединенное, благо, причина всего, предел, беспредельное и тому подобное, точно так же, как и совершенное, законченное и определенное сущее, с каковым, разумеется, связаны триада и ее выход за свои пределы. Все перечисленное в качестве ипостасей существует после умопостигаемого, а в смысле представления, причины или аналогии — в объединенном[1165]: именно в виде предвосхищения представления, причины или аналогии, переходящего от него ко многому как ко всего лишь таковому и ничему другому. То же самое происходит, когда во множестве, предшествующем всякому числу, видят некоторую незаконченность, а вернее, нерасторжимое предвосхищение ипостаси чисел — что-то наподобие предвосхищения эйдосов в безвидной материи. На третьей ступени, когда многое восходит от хаоса к высшему, в эфире простоты всего[1166] данная ипостась будет связана с предположением, что все это заложено изначально, поскольку ей сопутствует и ей принадлежит как хаотическая беспредельность, так и нерасторжимая сплоченность всего.
119. Однако, коль скоро мы дерзаем как-то исчислять неисчислимое, выстраивать в определенном порядке то, что стоит выше любого порядка, и при этом соотносить определенную упорядоченность с подлинной сверхкосмической глубиной, давайте теперь скажем о том, как именно и каким образом это необходимо делать. Так вот, поскольку имеется умопостигаемый космос, так же как умопостигаемо-умной и тот умной, который по воле случая претерпел первое разделение, в дальнейшем каждую из этих трех частей мы в свою очередь — по аналогии с последующим — разделяем натрое и на основании одного приписываем некий намек на раздельность другому — в том смысле, что насколько умной космос находится в раздельности, настолько умопостигаемо-умной[1167] — в разделении, а насколько последний пребывает в разделении, настолько умопостигаемый — в собственной нерасторжимости, причем благодаря своей совершенной полноте ничуть не меньше. Стало быть, как я и говорил, усматривая в нем повсеместное совершенство, мы делим его на отца, силу и ум, а каждую из этих трех частей в свою очередь также натрое.
