Что же касается чина, образующегося из трех триад, то если бы кто-нибудь представил рассмотренную триаду как единое умопостигаемой — той, которой она могла бы, пожалуй, стать,— он узрел бы это единое как совершенное сущее, установив в нем повсеместную распространенность триадического, поскольку последнее присутствует в каждой из трех монад. В самом деле, монады одних чисел также не бывают неотличимыми от монад других, напротив, монады триады триадны, а монады тетрады тетрадны[1158]. Если бы кто-нибудь, как я и говорил, и в отношении монад данной всевеликой триады предположил бы, что они не просто монады, а собственные монады триады, то, пожалуй, и в едином этой самой триады он углядел бы совокупный выход умопостигаемого за свои пределы в виде трех триад, при этом вовсе не связанный с отпадением от собственного единства. Однако в таком случае объединенное вовсе не будет предшествовать второму единому как первое, по поводу чего, похоже, и испытывал затруднения разум, поскольку каждая монада в собственном чине будет обладать триадностью, оставаясь тем не менее собой. Ведь в этом случае единое оказывается триадическим прежде всего остального, многое — во вторую очередь, а вслед за ними и объединенное — в третью. Всеобщий отец при посредстве промежуточной всеобщей силы соединяется со всеобщим умом как единый при посредстве единой с единым и, в свой черед, как тройной при посредстве тройной с тройным. В действительности же объединенное вовсе не отторгнуто от себя самого в виде трех монад, ибо оно все равно осталось бы объединенным, даже если бы выказало в себе самом тройственное; тем более это относится к трехместному единому, и точно в таком же положении находится сила, даже если она и проявляется в качестве трех природной.
Почему же единое будет тройным? Скорее всего потому, что речь идет о едином сущем, причем как об условии троичности объединенного. В самом деле, пусть, как было сказано, оно в каком-то смысле будет объединенной троичностью; что касается единого, то оно эту троичность возвращает к себе, так что как таковое обладает тройственной явленностью. Равным образом и сила, поскольку она есть диада, сопрягающаяся с единым, оказывается единовидной, но наряду с объединенностью представляется тройной. Следовательно, диада располагается между единым и триадой, ибо и в самом деле объединенное в качестве третьего будет триадой естественным, а то, что ему предшествует, сверхъестественным образом. Стало быть, нет ничего удивительного или ужасного в том, чтобы в таком случае мыслить единое как утраивающееся, причем не потому, что оно исчисляется или определяется, а потому, что оно предвосхищает в себе тройственность объединенного, и потому, что оно оказывается триадическим единым во всеобщей триаде или чем-то похожим, относительно чего можно было бы высказать предположения. Пусть же лучше мыслится оно, нежели раздельность единого[1159], если, конечно, не будет правильнее предположить и некий его отход от самого себя, поскольку оно является и одним, и тремя отцами — единым, тождественным и обладающим тремя формами: в большей мере единым, но выказывающим также некую троичность,— я говорю не о разделенном на три части, а о неделимом едином триады. Однако если единое троично, то почему оно есть простое единое? Ведь по этому поводу и ранее разум пребывал в справедливом недоумении. Похоже, что мы, высказывая предположения относительно простого единого, простого многого и простого всего в качестве объединенного, на самом деле образовывали из этих трех простых монад простую триаду, и, стало быть, в этом случае триадическое было связано с простым единым, поскольку последнее предвосхищало эту самую всеобщую триаду, как бы достигало в ней своего завершения, причислялось ко всем остальным простым началам и, как первое, возглавляло второе и третье среди них. Действительно, пусть простое единое на самом деле будет неисчислимым и, если следует выражаться яснее, не триадическим и не монадическим, ибо оно не связано с монадой, как, конечно же, в согласии с истиной, не является и единым[1160] и как о таковом речь о нем идет лишь ради его наглядного представления; таково и простое объединенное, однако между ними располагается многое, причем такое именно, о котором говорится просто, без какой-либо определенности и добавления чего-либо иного.
