118. Итак, эти три предмета отнюдь не следует называть тремя, то есть обладающими свойством быть тремя как таковыми, поскольку никакое другое свойство им также не присуще. Скорее всего, это мы сами, ведя беседу о наивысших началах так, как положено людям, не в состоянии ни мыслить, ни именовать их никаким иным способом, кроме того, при котором вынуждены пользоваться словами применительно к предметам столь возвышенным, что они оказываются потусторонними всякому <уму>, жизни и сущности, коль скоро даже боги иногда дают некоторым из нас наставления об этих или других предметах вовсе не так, как они их мыслят, и не так, как это им подобает. Напротив, подобно тому как они разговаривают с египтянами, сирийцами или эллинами на собственном для тех языке — а иначе издавать какие-либо звуки было бы бессмысленно,— точно так же, задавшись целью передать собственные представления людям, они, по справедливости, будут пользоваться человеческой речью. Последняя же составляется не только из таких вот речений и имен, но и из мысленных образов, аналогичных и изначально соответствующих им[1161]. Стало быть, даже если мы искажаем саму истину, исследуя то, сколь великой и каковой именно оказывается умопостигаемая глубина, и переводим разговор на низшее и делимое, одновременно увлекаемые или низводимые к нему в силу необходимости держаться за наше менее всего достойное ничтожество, все равно у нас имеется нужда в таком отклонении и искажении, поскольку иначе — а мы сейчас в состоянии делать это лишь вот так — об этих предметах мыслить было бы невозможно: необходимо стремиться к тому, чтобы, пусть даже и издалека, еле-еле и почти неощутимо, но все-таки хотя бы как-то, прикасаться к ним или, хоть в малой степени, предполагать их след, словно молнию, внезапно блеснувшую перед нашими глазами; даже если эта молния источает свой блеск благодаря здешнему и душе и оказывается самой крохотной и не слишком яркой, все равно в силу аналогии она выступает для нас как свидетельство существования той, самой яркой исверхвеликой[1162]. Необходимо быть благодарными хотя бы за такое проявление разума, поскольку он тем самым порочит самого себя и готов устыдиться и оказаться не в состоянии смотреть прямо на этот свет — на объединенное и умопостигаемое.
Стало быть, мы говорим о тамошней триаде как об обозначающей нерасторжимое множество, в свою очередь — о диаде как о причине этого множества, а вслед за ними — о монаде как о самом едином, потустороннем множеству. Вот это-то и есть прославленная умопостигаемая триада; желая так или иначе говорить о ней, мы самим этим скрываем ее от самих себя, представляя в своих рассуждениях более или менее разнородной, причем прежде всего тогда, когда описываем ее как эннеаду, делая выводы в отношении чего-то совершенного и возглавляющего все — от первых до последних вещей, на самом деле пребывающего в третьем, оформленном в виде триады, так же как и о предшествующих ему началах, созерцая, словно в зеркале, кажущиеся троичными три освещающие его совершенные формы, подобно тому как из-за облака, имеющего три отражающие поверхности, однородный цвет Солнца предстает в виде зримой разноцветной радуги[1163]. Потому-то Сократ в «Филебе», будучи не в состоянии рассматривать непосредственно высшее единое, поведал о нем как о триаде, располагаю-щеися, как он говорит, в его преддверии[1164], причина тому — разумеется, узрение им триады, сияющей блеском единой генады в самом объединенном.
Вообще же, о триаде, как и обо всем остальном, мы говорим с целью наглядного представления тамошнего. Первое начало есть монада, второе — неопределенная диада, а третье — триада, потому что одно начало рассматривалось в возвращении, а другое, предшествующее ему, в пребывании. Точно так и всеобщая триада, состоящая из них, вовсе не предстает в виде трех монад, как это может показаться, напротив, она существует потому, что одно и то же единое и всесовершенное единство пребывает самим собой, выходит за свои пределы и возвращается в них, причем совершает это вовсе не как нечто тройственное — вплоть до самого конца мы говорим о едином, предшествующем трем и пребывающем в третьем сущем, по природе выступающем в трех формах и обладающем силой в отношении трех предшествующих ему начал и трех предметов.
