И что же, разве при этом не происходит расчленения отца на трех отцов, силы — на три силы, а ума — на три ума? И разве после этого мы не привели в соответствие и не расположили в определенном соотношении собственное для каждого, основываясь на их принадлежности к одному чину? Не иначе как в этом случае триады окажутся рассеянными, поскольку каждая из них будет образовываться на основании и первой, и второй, и третьей и не будет как первой, так и второй и третьей всеобщей триады, ибо каждая из них внутри себя будет принадлежать к различным чинам и станет неоднородной. В применении к следующим за этим космосам дело будет обстоять вовсе не так. Действительно, отеческая природа будет располагаться среди природы ворожей в целом, связанная с силой — среди природы хранителей, а умная — среди природы телетархов, и мы в этом случае вовсе не будем составлять каждую триаду из трех предметов, а станем разделять каждую природу собственным для нее образом на три части, да еще в согласии с эйдосом полной раздельности. В самом деле, природа ворожей делится на отца, силу и ум, и то же касается природ хранителей и телетархов. Следовательно, в данном случае каждую монаду умопостигаемой триады мы в свою очередь разделяем натрое, например отеческую — на отца, силу и ум. Ведь есть единый всеобщий отец; в том отношении, в котором он существует сам по себе, он является всего лишь отцом, в том, в котором с ним соединяется сила и он образует с ней общность, он некоторым образом сам становится силой, а в том, в котором он оказывается отцом ума и последний принадлежит ему, он превращается в ум. Стало быть, в данном случае, будучи единым, он в собственной простоте тем не менее представляет собой и триаду. Точно так же становится триадой и сила, пребывающая самостоятельной и сочетающаяся с каждым из предельных состояний. Кроме того, и ум в третий черед равным образом обретает тройственность: в той мере, в какой он возвратился к отцу, он становится в третьей собственной триаде отеческим, в той, в какой он соединяется с силой, он оказывается разумной силой, а в той, в какой он пребывает в своей несмешанности подле лучшего, он не включает себя в триаду. В таком случае монады каждой триады оказываются однородными и принадлежащими к одному чину, а триады при этом в состоянии слиться в монады, поскольку каждая будет рассматриваться как единое триады, а не как ее множество.
Однако и сами три всеобщие триады, так же как и монады, вовсе не будут отстоять друг от друга в раздельности, а, напротив, они станут объединяться между собой прежде всякой монады — в отношении ее самой как объединенной, в то время как простое единое основывает свою первую единящую силу на сочетающихся и связанных с ним началах и насильственно включает их в собственное невыразимое единство, превосходство которого над единством монады столь велико, что даже третье, которое мы и называли объединенным, происходит от единого и тем не менее благодаря собственной природе аналогично ему прежде безыскусной простоты единого и превыше монады. В самом деле, монада есть эйдос, а если не эйдос, то, по крайней мере, нечто определенное или хотя бы начало определенного состояния; объединенное же стоит выше и эйдоса, и всякой определенности, и любой сущности, выявляемой в согласии с инаковостью, оно — начало не числа, а всего простого, что следует за ним; кроме того, оно отнюдь не содержит в себе множества многих чисел в зачатке, но совершенно неисчислимо и нерасторжимо и является лишь собственно тем, что именуется объединенным. Следовательно, в этом случае никакой кажущейся триады на самом деле не существует, поскольку три предмета — объединенное, многое и единое — вовсе не обособлены друг от друга, напротив, объединенное разливается во многое, по крайней мере в случае преобладания силы. Последняя же вместе с ним, разлившимся в виде силы, сплачивается в единое, отринув собственное растекание и возвысившись до его простоты[1168]. Стало быть, эта самая сила скрепила все, не позволив проявиться определенности триады, а представив все как единое, подобно тому как она же сделала беспредельным хаосом, возникшим из-за ее неопределенности, даже сам ум. А последний именно в той мере, в какой он уступает важнейшим началам, проявляет себя всего лишь как таковой.
