Так нужно ли вообще мыслить начала описанным образом? Или же следует делать это на основании лишь третьего своеобразия, полагая простую сущность третьим, которое и есть объединенное? Однако разве могли бы мы утверждать, что отец получает свое описание на основании сущности, если бы на самом деле сущность и наличное бытие были одним и тем же? Впрочем, говорят[1172], что они не тождественны, и имя «наличное бытие» применяется к богам, а «сущность» — к тому, что зависит от них[1173], ибо именно такое разделение, как правило, и проводят философы. Однако если бы это было верным, то среди богов сущее еще не было бы отделено от единого и объединенное не было бы сущим. Следовательно, единое не будет отцом. Пожалуй, последний будет выступать в качестве простого единого, а объединенное окажется простым сущим в ином смысле, как уже было много раз сказано по поводу каждого из этих двух[1174]. Так можно было бы, пожалуй, говорить, если бы сущность и наличное бытие на самом деле как-то различались между собой. Однако я, со своей стороны, такого различия не вижу. Ведь слова «быть» и «наличествовать» мы применяем в одном и том же смысле, несмотря на то что иногда говорим о наличествовании бытия, так как подобное выражение распространено у древних авторов. Если причина здесь в том, что бытие должно предшествовать всему остальному, то ведь это относится, например, и к возможности, действительности, благорасположению, благополучию и так далее, ибо среди родов сущего собственно сущее предшествует всему остальному. Следовательно, если бытие властвует по данной причине, пусть даже совершая это под влиянием чего-то (ибо мы мыслим сущее вслед за единым), то и тогда наличествование и бытие будут тождественны, с тем лишь уточнением, что бытие выступает здесь как предшествующее другому, а когда оно предоставляется этому самому другому, то называется также и наличествованием[1175]. Итак, если сущность и наличное бытие — одно и то же, а простая сущность — третье, то какой смысл относить это имя к отцу?
Да разве отеческая идиома не подразумевает желания быть причиной бытия иного, а вовсе не существовать самой, поскольку она именно отеческая? Таким образом, первый и простой отец, который не является чем-то другим, всегда следующим за ним, но есть всего лишь отец, сам по себе, пожалуй, существовать не мог бы — напротив, он есть причина бытия для другого и, разумеется, для первого и простого сущего, так же как и для такого, которое идет впереди всего; значит, отец предшествует всякому наличному бытию и сущности. Точно в таком же положении находится и отеческая сила: поскольку она несет в себе сущность, она идет впереди нее. Далее, третьим была отеческая энергия; следовательно, и эта энергия предшествует сущности, поскольку она также выступает как несущая в себе последнюю. Стало быть, объединенное — это не простая сущность, коль скоро оно оказывается отеческой энергией, рождающей сущие вещи, а энергия выступает как спутник предмета воздействия[1176]. И отеческая энергия, в таком случае примыкающая к единому, оказывается также отеческим объединенным, называющимся так в смысле возвращения к тому самому единому. Однако есть и та энергия, которая соединяет обособляющееся и рождающееся в нем, и при этом, как было сказано выше, впереди определенной сущности идет простая сущность. Необходимо говорить, что третье начало аналогично первой энергии, поскольку она, вобрав в себя действие, способность, отеческую идиому и порождающую силу, выступает как простая сущность, ибо мы ведем речь о действующем и способном действовать как о сущности[1177], и, разумеется, прежде всего оно полагает за основу самое себя, так что выступает как сущность сама по себе, а по отношению к отцу речь о нем идет как об отеческой энергии.
Скорее всего, самое правильное — это взглянуть на соответствующие предметы иначе. Третье начало есть сущность и наличное бытие уже в действительности и в качестве энергии, а второе — еще в возможности, и именно это позволяет говорить о способности. В самом деле, то, что пребывает среди низшего в худшем качестве, там воспринимается как лучшее; следовательно, при этом бытие в возможности соотносится с бытием в действительности, а отец в возможности вовсе не существует[1178],— напротив, он как бы похитил самого себя у той возможности, которая имеет отношение к имеющейся, вероятно, в виду сущности, поскольку и среди здешних предметов единое, связанное с материей и выступающее как худшее, потусторонне бытию в возможности, ибо последнее уже заранее определено своей готовностью воспринять эйдос.
