- Понимаешь, говорил ему один из картежников, тут кто по пятерке за кон играет, так все сплошь шулера, один раз играют колодой, от силы два и все уже знают рубашки карт и играть становится невозможно. Приходится колоду бросать. У кого уровень пониже, те по три, да по рублю играют, они такую, не новую, колоду используют, раз пять или семь, и тоже бросают. Отдают тем, кто играет на полтинники и гривенники. Так докатывается до тех, кто по копейке играет или на шалопеты[48], заместо денег. А проблема то в том, мил человек, что взять запечатанную колоду негде! Вот ты, к примеру, бываешь в городе, так купил бы нам, сколько сможешь, а мы не обидим, отплатим.
Илья бывал в городе по два три раза в неделю. В очередной раз купил он десятка два колод, цена им была рубль за штуку. И как-то вечером заехал к гостеприимному костру. Снова поделился хлебом, и попил чаю с картежниками. И вытащил свое богатство. Мужики обрадовались картам больше чем хлебу.
- Ты, парень, можешь не караулить, спи, если хошь. А колоды вон на ту шинель брось.
- И что будет?
- А проснешься - сам увидишь.
Проснулся Илья – карт на той шинели нет, а денег набросано кучка. Подошел, собрал, пересчитал – сто двадцать рублей с мелочью.
- Ну как, тебе нравится? – спросил тот же картежник, - не обидели?
- Дак чего ж обижаться? – денег у меня стало больше.
- Так ты еще вези, да поболе. Такие тут правила, что сыграли кон по пятерке – рубль бросили тебе на шинель, потом по трешке – полтинник, а кон по рублю, сколько конов столько раз по двугривенному кинут, ну а дальше копейки пойдут. Смекаешь?
Так он стал возить карты во все увеличивающихся количествах. Иной раз приезжал на пять минут, вываливал полсотни колод, а при следующей встрече забирал деньги. В среднем с колоды выходило рублей двенадцать.
В такой обстановке Илья снова начал курить. Карты да табак, косвенно сыграли с Ильей злую шутку. Приехал он как-то под утро, аккурат светать стало, и очень торопился. Сказали ему, что парень, у которого его деньги где-то впереди в окопчике сидит. Пошел он вперед ходом сообщения метров сто пятьдесят, наверное, если все повороты и поворотики распрямить, поспрашивал где, мол, такой-то сидит. Указали ему на отдельный окопчик-ячейку, метров десять, за последним ответвлением хода сообщения. Но ход до той ячейки еще не докопали. Начал Илья звать парня, и он отозвался, почти сразу, признал, завернул деньги в газету вместе с небольшим камушком и бросил. Поймал пакет Илья. Расслабился, хотел закурить. Свернул самокрутку, сунул руку в кисет, а табак у него закончился. Крикнул тогда еще разок, мол, закурить бы, табак то у меня весь вышел. А его знакомый кричит: - За табаком придется идти – ветер, кисет не докинуть. Да тут постреливают, ты бы поостерегся!
Глянул Илья – ячейка близко, а окопы красных метров пятьсот или шестьсот, если не дальше, а небо сереется, видимость совсем ни к черту, да и ветер правда не слабо дует. Про оптические прицелы в те времена еще не слыхивали. Но самое главное - курить охота, сил нет, а когда еще табаку купишь? Выскочил Илья на бруствер, в пять прыжков свалился в ячейку. Угостился табачком, посидел минуту другую, затянулся и таким же манером обратно. Высочил снова на бруствер, от усилия вздохнул поглубже, и закашлялся до слез от крепкого табака и остановился на мгновенье. Вынул изо рта самокрутку, вдохнул и… тут его что-то тупо ударило в самый верх правой лопатки.
Но ноги уже сами донесли до траншеи хода сообщения. Когда сползал в траншею, понял, что задело его. Его знакомый стал звать на помощь, и набежавшие ребята повели его к лошадям. С него сорвали шинель, разрезали гимнастерку. Пуля прошла навылет, каким-то чудом не задев горло и легкое. Зато впереди, в ямочке над грудиной, был вырван изрядный кусок шкуры, и кровь текла, как следует, в этом месте остался шрам на всю жизнь.
Кто-то верхи подскакал, ведя в поводу Мальчика. Кто-то приподнял его, посадил, чьи-то руки приложили бинт и наскоро бинтовали. Потом его посадили на коня. Кровь, похоже, остановилась, и так Илья почувствовал себя хорошо, что поехал сам, без поддержки двоих верховых, которые его стали сопровождать. Выдержал он полсотни метров и стал съезжать с седла. Его придержали и в таком виде, и довезли к фельдшеру.
Очнулся он на другой день – все болело. Слабость была невероятная. Еще вчера он был полон сил…
Провалялся он в санчасти больше двух месяцев. Навещать его было некому. Разок заходили картежники, принесли денег, которые еще были должны, да пару раз приходил Гриша, но ему трудно было вырваться с передовой.
