Ил. 4.4. Ньютон обожествленный. «Аллегорический памятник сэру Исааку Ньютону», Джамбаттиста Питтони Младший, 1727–1729 (воспроизводится с разрешения синдиков Музея Фицуильяма, Кембридж). Это масляное полотно, заказанное ирландским импресарио Оуэном Максвини в 1727 г. (год смерти Ньютона), показывает прославление Ньютона, которого его почитатели XVIII в. считали полубогом. Луч света падает, проходя над огромной урной, содержащей останки Ньютона, и двумя аллегорическими фигурами, представляющими Математику и Истину, и разделяется на призматические цвета, напоминая об известном ньютоновском эксперименте 1672 г. по разложению белого света. Небольшие группы мудрецов в классических одеяниях изучают астрономические инструменты и увесистые тома. На переднем плане ангел и Минерва, богиня Мудрости, ведут музоподобные фигуры к усыпальнице Ньютона.
Начиная приблизительно с 1700 года каждая эпоха прославляла Исаака Ньютона как воплощение подлинного знатока природы. Получавшиеся словесные и визуальные портреты Ньютона несли в себе отличительные меты своих эпох[381]. Для панегириков XVIII века Ньютон был отпрыском «одного из старейших и благороднейших семейств королевства», его закон всемирного тяготения «вне всяких сомнений, является величайшим и наиболее оригинальным открытием в истории человеческой изобретательности», он имел крепкое здоровье (в преклонном возрасте был склонен к полноте), мягкий и покладистый характер, а его интеллект был настолько возвышен, что его почитатели спорили, ест ли он, пьет и спит подобно другим смертным, или он «гений, лишенный телесной формы»[382] (
Биографы Викторианской эпохи утверждали, что Ньютон происходил из семьи добропорядочного йомена, вел «жизнь, лишенную страстей и протекавшую в безмятежных рассуждениях, не нарушаемых никакими конфликтами». Он разрешил великие проблемы благодаря «самоконтролю в мышлении и своему великому терпению в преследовании истины» и воплощал «собой яркий пример того, чем может стать скромное человечество, если постарается»[383]. Для историков середины XX века дружба Ньютона с молодым швейцарским математиком Фатио де Дюилье отдает нарциссизмом, споры о приоритете с Готфридом Вильгельмом Лейбницем и другими соперниками весьма нелицеприятны и жестоки. Его душевное здоровье ненадежно, а подход к проблемам математики и натуральной философии сродни «экстазу» и «одержимости»[384].
В данном случае нас интересует не фактическая точность этих различных версий одной и той же жизни, а сама их эластичность, позволяющая конкретному историческому индивиду превратиться в модель преобладающего типа научного характера. Не будучи ни трактатами по этике, ни руководствами по применению научных методов, эти портреты являются примерами того, как надлежит исследовать природу в контексте посвященной этой цели жизни. Жанр «трудов и дней» так же стар, как и коллекция доктрин Диогена Лаэртского, перемешанных с легендами и анекдотами о философах Античности[385]. Но есть что-то удивительное в том, чтобы встретить этот жанр в полном расцвете сил после XVII века, когда, казалось бы, новые картезианские доктрины разделения знания и познающего должны были сделать жизни философов незначимыми для их работы. Конечно, литературные конвенции научных публикаций, постепенно сложившиеся в течение XVIII–XIX веков, все более стирали личность автора и обстоятельства написания его работ[386]. В то же время возникают и получают распространение новые жанры, которые снова соединяют жизнь и труд в науке: академические панегирики, собрания описаний путей жизни в науке, биографии и автобиографии отдельных ученых, психологические и медицинские исследования ученых как отдельной профессиональной группы.
