Пуанкаре оказался захвачен тем, что американский историк Генри Адамс в 1907 году не без содрогания назвал «головокружительной стремительностью» научного прогресса в конце XIX века. Теории следовали одна за другой во все более ускоряющемся темпе. Факты вели к противоречащим друг другу заключениям. Не было твердой теоретической почвы, надежно защищенной от подобных сдвигов и смещений: даже небесная механика начала сотрясаться. История науки будет писаться всегда. В любой момент теория, торжественно объявленная мертвой, может быть оживлена, как это случилось с волновой теорией света в 1820‐х годах[368]. Ожидания научного прогресса, провозглашавшиеся в начале XIX века, не были обмануты. Скорее, они оправдались с лихвой. Никогда прежде наука не развивалась так стремительно и не цвела так пышно, как во второй половине XIX века. Увеличивалось число ученых, а вместе с ними – число теорий, наблюдений и экспериментов. Но сами ученые, казалось, уставали от скорости [развития науки], теряли точки опоры и уверенность в себе. Адамс пишет о своем научном чтении следующее: «Глава за главой оканчивается фразами, которые никогда нельзя было встретить в прежней литературе: „причина этого явления неизвестна“, „наука больше не отваживается объяснять причины“, „еще только предстоит сделать первый шаг в сторону причинного объяснения“, „мнения сильно разделились“, „наука делает успехи, только принимая различные теории, порой противоречащие друг другу“»[369]. Именно в этой атмосфере метафизической осмотрительности и острого осознания краткости жизни научных теорий (зачастую теперь понижаемых до статуса «гипотез») ученые середины – второй половины XIX века переработали кантовскую терминологию объективного и субъективного.
Первая и вторая волны позитивизма, запущенные Огюстом Контом и Эрнестом Махом, взяли ученых под свою защиту от безрассудных деклараций метафизической лояльности, предостерегающе указав на не перестающее расти кладбище отвергнутых теорий[370]. Даже ученые, критически настроенные в отношении позитивизма (а к их числу принадлежали и Гельмгольц, и Бернар, и Гексли), заняли осторожную позицию в отношении всего, что имело привкус предельного метафизического обязательства. Все трое постоянно предостерегали, что наука может обеспечить знание только эмпирически выведенных естественных законов, а не предельной природы вещей. Гексли объясняет прогресс современной науки исключительной сосредоточенностью на «поддающихся проверке гипотезах», понятых «не как идеальные истины или выражение реальной сущности неведомого, стоящего за явлениями мира, а как символический язык, при помощи которого Природа может быть истолкована в терминах, понятных нашему разуму»[371]. Гельмгольц интерпретировал урок физиологии органов чувств применительно к пространственному восприятию как опровержение логической необходимости евклидовой геометрии (и отсюда – одной из кантовских якобы априорных форм чувственности): ни одно истинное утверждение, даже в математике, не обладает иммунитетом от опровержения при помощи дальнейшего эмпирического исследования[372]. Любая теория, предостерегал Клод Бернар, временна. Научный прогресс может быть уподоблен восхождению на высокую башню, чья вершина, возможно, никогда не будет достигнута: «Человек рождается для поиска истины, а не для обладания ею»[373].
Именно на этом общем фоне метафизической сдержанности Бернар, Гексли и Гельмгольц истолковывают термины «субъективный» и «объективный». Они понимают их по-разному (отличается это понимание и от кантовского), но все они используют их для решения одной и той же проблемы: о чем, если не об истине, может быть наука? Молодой Гексли, в пылу самообразовательного рвения («История (каждое утро) – Генрих IV, V, VI. Прочитать выдержки. Немецкий язык (вторая половина дня) – Перевести „Die Ideale“ – »), разрабатывает классификацию знания, основанную на «двух великих разделах», для лучшей организации своих штудий:
I. Объективное – то, за что человек в долгу перед внешним миром.
II. Субъективное – то, что он приобретает или может приобрести при помощи внутреннего созерцания[374].
