Гексли отнес историю, физиологию и физику к первому разделу, метафизику, математику и теологию – ко второму. Мораль входила в обе группы этого деления. Бернар, усердно изучавший «Историю философии» (Geschichte der Philosophie, 1789–1819) Вильгельма Готлиба Теннемана (в переводе Кузена), подытожил «философию, начиная с Канта» явно не кантовским выводом, что «единственным источником нашего знания является опыт», и определил «объективное знание» «как бессознательное и, как следствие, эмпирическое» в противоположность «рациональному и абсолютному знанию» отношений, обеспечиваемому математикой и рациональной механикой[375]. В своей формулировке 1847 года принципа сохранения энергии Гельмгольц следует кантовскому различению между «эмпирическим правилом», формирующимся из субъективных восприятий, и «объективным законом», обладающим универсальной и необходимой значимостью в отношении единства всех сил в природе. Но к концу 1860‐х годов он пришел к значительно более агностическому взгляду на необходимую реальность сил в противоположность законам, выводимым из наблюдений[376]. Законы оказывают сопротивление воле как «объективная сила»[377]. Сможет ли воля изменить восприятие или нет, граница между объективным и субъективным распознается только посредством опыта, а не априорных категорий[378].
Представляя свою точку зрения на эту небольшую подборку примеров того, как ученые XIX века использовали в своих собственных интересах кантовский философский словарь объективного и субъективного, мы преследуем двоякую цель: во-первых, показать, что, несмотря на огромную тень, отброшенную философией Канта на последующую интеллектуальную историю, одним лишь ее влиянием невозможно объяснить широкое распространение субъективности и объективности – как в смысле слов, так и в смысле вещей; и, во-вторых, объяснить, как это проникновение в науку не только шло по философским каналам, но и мотивировалось характерным для середины-конца XIX века опытом постоянно ускоряющегося развития науки. Этот опыт, часто упоминаемый и комментируемый современниками, вел к эпистемологическому развороту от абсолютной истины (и, конечно же, любых метафизических устремлений) в сторону объективности. Как бы по-разному ни понималась объективность в науке, она последовательно истолковывалась – в духе кантовского проекта, но при этом отклонялась от его буквы – как эпистемологическая проблема приобретения и сохранения знания, а не как метафизический вопрос об окончательном понимании устройства природы. Достижением Канта было открытие пространства между эпистемологией и метафизикой и установление пределов устремлений разума в отношении последней. Поэтому словарные статьи XIX века, давая совершенно не кантовские определения «объективного» и «субъективного», были, тем не менее, правы, возводя родословную этих терминов к Канту.
На этом философском фоне подчинение ученых объективному факту выражалось мрачным языком моральных обязательств. Гексли рекомендовал универсальное образование в науке отчасти потому, что оно склоняло волю перед неумолимыми законами природы, «правилами игры на выживание»[379]. Сантьяго Рамон-и-Кахаль посвящает отдельную главу своих «Советов молодому исследователю» (Advice to a Young Investigator, 1897) «заболеваниям воли» среди ученых. Он резко критикует «теоретика», который опрометчиво рискует «всем ради единственной идеи», забывая о том, как «много, казалось бы, бесспорных теорий в физике, химии, геологии и биологии потерпели крах за последние несколько десятилетий»[380]. Та же самая воля, что прочерчивала границу между объективным и субъективным, формировала себя в соответствии с законами природы и должна была подчиниться, чтобы стать, говоря словами Гексли, «глашатаем природы», была также сущностью самости и движущей силой ее действий в мире. Предполагалось, что смиренность и динамизм каким-то образом сосуществуют в отдельной познающей самости. Почти каждый аспект научного характера середины XIX века управлялся этим напряжением между непритязательной пассивностью и активным вторжением в природу. Чтобы оценить новизну этого характера, мы должны сделать шаг назад и рассмотреть его в ряду его предшественников и преемников.
