Сила этих регулятивных идеалов сказывалась на повседневных режимах науки. Когда, например, Эдуард Егер в 1890 году решает каждому изображению в своем атласе посвятить от сорока до пятидесяти часов трудоемкой работы (как мы видели в главе 3), он сознательно выбирает определенный тип тщательной репрезентации. Он отвергает в области научной репрезентации любые полеты гения как нечто эфемерное. Только подавление каждой субъективной идиосинкразии (включая индивидуальную гениальность) может гарантировать создание объективного образа, который выживет. Веком ранее Гёте с равной убежденностью и вниманием настаивал на озарении и синтетическом суждении, которые требуются для обнаружения идеи в наблюдении. И Гёте, и Егер прилагают большие усилия для поддержания высочайших стандартов эпистемической добродетели, хотя оба с неизбежностью терпят неудачу в реализации своих идеалов. Гёте не определил природные архетипы, как и Йегер не смог превратить себя в машину. Но само стремление к истине-по-природе или механической объективности способно изменить науку и самость, даже если эти эпистемологические добродетели, подобно любым другим добродетелям, никогда не смогут быть полностью осуществлены.
Однако одни лишь примеры и регулятивные идеалы не могут породить самость. Для реализации образа жизни должны быть артикулированы и развиты чрезвычайно специфические практики. Чтобы перекинуть мост между наставлением и практикой, наш общий аргумент о внутренней связи между эпистемологией и самостью, а также наш частный аргумент о возникновении объективности вместе с новым типом научной самости требуют дополнительных свидетельств о подобных техниках себя. В следующем разделе мы обратимся к одной из центральных научных практик – наблюдению – и рассмотрим, как дисциплины внимания формировали одновременно и научный объект, и научную самость.
Наблюдение – давняя и важнейшая научная практика – внутренне связана с самостью наблюдателя. Оно тренирует и напрягает чувства, придает телу неестественные позы, предписывает терпение, фокусирует внимание на нескольких выбранных объектах в ущерб другим, упорядочивает эстетические и эмоциональные отклики на них, навязывает дневные (и ночные) ритмы, бросающие вызов социальным конвенциям. Практики наблюдения – застывшая поза полевого натуралиста, тонкие манипуляции микроскописта, ночные дежурства астронома, краткие записи в лабораторном журнале химика – подлинные технологии себя, зачастую требующие больше времени, чем любой другой вид деятельности. Начиная самое позднее с XVII века, научное наблюдение становится образом жизни. Но это не был всегда один и тот же образ жизни. Исследование контрапункта наблюдения и научной самости на длительных исторических периодах открывает имеющие значительные последствия модификации обоих.
Проблема поддержания связной, хорошо упорядоченной самости стояла перед учеными эпохи Просвещения в форме, определенной их целями и устремлениями. Поскольку они искали истину как лежащие в основании флуктуирующих явлений константы (в свою очередь, константы могли быть установлены только в ходе продолжительного исследования данного класса феноменов), они в большей степени полагались на суждение, применяемое к многочисленным хранимым в памяти впечатлениям. Обостренные чувства, сосредоточенное внимание, терпеливость и точность – все это требовалось для того, чтобы провести надежные наблюдения, но изолированное наблюдение, даже проведенное со всей тщательностью, было так же бесполезным для синтезирования истины о природе, как отдельное впечатление для формирования чувства самости. В знаменитом философском мысленном эксперименте Кондильяка, в котором наделенная только чувством обоняния статуя приобретает человеческие познавательные способности, первого ощущения благоухания розы было недостаточно для формирования чувства самости. Только после восприятия определенного числа запахов, которые можно сравнить в памяти, статуя начинает сознавать свою непрерывность во времени и наделенность собственным «Я»[429].
